Клятва Рыцаря - Эмма Орчи

Усевшись у открытого окна, Маргарита не могла оторвать взор от неясных очертаний тюрьмы Шатле с ее мрачными серыми стенами. Ей казалось, что сквозь эти стены на нее смотрит бледное, измученное лицо любимого человека, что его губы уже подергиваются ужасным смехом помешанного; в каждом звуке, долетавшем до нее из ночной тишины, ей мерещились отвратительные завывания его врагов; падавшие на подоконник снежные хлопья представлялись ей безобразными рожами, которые скалили зубы и смеялись над ней.

Холодное утро застало леди Блейкни измученной, но более спокойной. Одевшись и выпив крепкого, горячего кофе, она уже приготовилась выйти, как вдруг явился сэр Эндрю.

– Я обещала Перси пойти вечером на улицу Шаронн, – сказала она, – но до тех пор в моем распоряжении несколько часов, и я хочу повидаться с мадемуазель Ланж.

– Блейкни сказал вам ее адрес?

– Да, на площади дю-Руль. Я знаю это место, это недалеко.

Конечно, сэр Эндрю попросил разрешения сопровождать Маргариту, и они быстро направились к предместью Сент-Оноре. Снег перестал, был порядочный мороз, но они не замечали холода и молча шли рядом, пока не достигли площади дю-Руль. Здесь сэр Эндрю простился с Маргаритой, уговорившись встретиться с ней через час в маленьком ресторанчике.

Через пять минут почтенная мадам Бэлом ввела Маргариту в хорошенькую старомодную гостиную: Ланж сидела в огромных размеров кресле, золотистая обивка которого служила изящной рамкой для грациозной фигуры хорошенькой артистки. По-видимому, она читала, когда ей доложили о приходе гостьи, так как на соседнем столе лежала развернутая книга, но Маргарита невольно подумала, что мысли молодой девушки были далеко; вся ее фигура выражала полную апатию, а на детском личике лежала печать глубокой тревоги.

При входе Маргариты она встала из кресла, видимо, смущенная неожиданным посещением красивой молодой женщины со скорбным выражением в чудных глазах.

– Прошу извинить меня, мадемуазель, – начала Маргарита, как только дверь затворилась за ней, и она очутилась наедине с Жанной. – Такой ранний визит должен показаться вам назойливым вторжением, но я – Маргарита Сен-Жюст и… – Она с улыбкой протянула руку артистке.

– Сен-Жюст! – могла только проговорить Жанна.

– Ну да, сестра Армана Сен-Жюста!

Темные глаза Жанны сверкнули радостью, а на щеках выступил яркий румянец. Маргарита, пристально разглядывавшая ее, почувствовала, как в ее исстрадавшемся сердце зародилось горячее участие к мадемуазель Ланж, невинной причине такого горя.

Все еще не оправившись от смущения, Жанна придвинула к камину стул, робко приглашая Маргариту садиться и искоса бросая на нее по временам боязливые взгляды.

– Надеюсь, что вы простите меня, мадемуазель, – заговорила Маргарита, – однако я крайне беспокоюсь о своем брате, не зная, где его найти.

– Но почему же вы пришли ко мне? Что заставило вас думать, что мне известно, где он?

– Я догадалась, – с улыбкой произнесла Маргарита.

– Разве вы слышали что-нибудь обо мне?

– Разумеется.

– Но от кого же? Разве Арман говорил вам про меня?

– Увы, нет! Я не видела его с тех пор, как судьба свела его с вами, но многие из его друзей в настоящее время в Париже – от одного из них я и знаю все.

Жанна покраснела до корней волос.

– А мне Арман много рассказывал про вас. Он так вас любит!

– Мы оба были почти детьми, когда потеряли родителей, – мягко проговорила Маргарита, – и каждый из нас заменял для другого весь мир. До моего замужества Арман был для меня дороже всех на свете.

– Он сказал мне, что вы замужем за англичанином. Он сам страстно любит Англию! Сначала он все говорил, что я непременно должна ехать в Англию в качестве его жены, говорил, как мы будем счастливы там…

– Отчего вы сказали «сначала»?

– Теперь он уже меньше говорит об этом.

Жанна сидела на низеньком стуле у огня, опершись локтями в колени; ее хорошенькое личико было наполовину скрыто густыми темными кудрями. Глядя на нее, Маргарита чувствовала, как в ее сердце понемногу таяла ненависть к этой бедной, печальной девушке. А ведь еще меньше часа назад, направляясь сюда, она невольно вспоминала, как Арман вчера вечером крался, подобно вору, по темным коридорам тюрьмы, и в ее душе невольно закипала ненависть к женщине, которая не только похитила сердце ее брата, но и заставила изменить вождю. Теперь она понимала, что в рыцарском сердце Сен-Жюста неминуемо должно было вспыхнуть страстное желание защитить от всяких житейских невзгод это очаровательное дитя с большими, кроткими глазами.

Казалось, Жанна чувствовала устремленный на нее взгляд Маргариты, потому что щеки ее покрылись горячим румянцем, хотя она сидела не оборачиваясь.

– Мадемуазель Ланж, – мягко произнесла Маргарита, – разве вы не чувствуете, что можете довериться мне?

Жанна медленно повернулась и бросилась перед Маргаритой на колени, горячо целуя прекрасные руки, с родственным чувством протянутые к ней.

– Да, я верю вам, – шептала она, глядя сквозь слезы на склонившееся над нею бледное лицо. – Я так жаждала найти человека, которому могла бы довериться. В последнее время я была так одинока, а Арман…

Нетерпеливым жестом она отерла набегавшие на глаза слезы.

– Что же сделал Арман? – спросила Маргарита с ободрительной улыбкой.

– О, ничего дурного! – быстро ответила Жанна. – Он так добр, так благороден! Я так люблю его! Я полюбила его с первого нашего свидания. А потом он пришел ко мне, рассказывал про Англию, про благородного Рыцаря Алого Первоцвета. Вы, верно, слышали о нем?

– Да, слышала, – с улыбкой ответила Маргарита.

– В этот самый день пришел Эрон со своими солдатами, – продолжала Жанна. – Это самый жестокий человек во Франции. Тогда мне удалось спасти Армана, обманув Эрона, и, – с очаровательной наивностью добавила Жанна, – мне показалось, что после того, как я спасла ему жизнь, он принадлежит мне. Затем меня арестовали, – продолжала она после короткой паузы, и при этом воспоминании ее свежий, мелодичный голос задрожал. – Два дня я провела в темной камере, зная, что Арман страдает за меня, и не имея понятия о том, где он и что с ним. Но Господь не оставил меня. В Тампле, куда меня перевели, один из служителей проникся состраданием ко мне. Не знаю, как он это устроил, но в одно прекрасное утро он принес мне какие-то грязные лохмотья, прося поскорее надеть их; когда же я переоделась, он велел мне следовать за ним. Это был жалкий, грязный человек, но у него, вероятно, было доброе сердце. Взяв меня за руку, он передал мне свои метлу и щетку. Только еще рассветало, в коридорах было темно и пусто, и на нас никто не обращал внимания. Один лишь раз какой-то солдат вздумал пошутить со мною; тогда мой проводник сурово оттолкнул его со словами: «Оставь, это – моя дочь!». Я чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась, чувствуя, что моя свобода, а может быть, и жизнь висят на волоске. Пока мы шли по мрачным коридорам, я усердно молилась Богу за себя и своего спутника. Мы вышли по черной лестнице, потом прошли несколько узких улиц и, наконец, дошли до перекрестка, где стояла крытая повозка. Мой добросердечный провожатый усадил меня в эту повозку и приказал сидевшему на ко́злах человеку отвезти меня на улицу Сен-Жермен л’Оксерруа. Я была бесконечно благодарна этому жалкому человеку за то, что он вывел меня из ужасной тюрьмы, и охотно дала бы ему денег – он, наверное, очень беден! – но у меня не было ни одного су в кармане. Он сказал мне, что там, куда меня повезут, я буду в полной безопасности, и просил меня терпеливо подождать несколько дней, пока я не услышу о ком-то, кому мое благополучие очень дорого и кто позаботится о моей дальнейшей судьбе.