Данте - Сэди Кинкейд

Его ноздри раздуваются, когда он смотрит на меня сверху вниз, ожидая, что я отступлю. Но этого никогда не случится:

— Назначь свидание или вырой могилу, Данте, — рычит он, прежде чем маршем покинуть мой кабинет.

Как только он уходит, я подхожу к Джоуи, которая все еще прижимает руку к щеке:

— Дай мне посмотреть, — говорю я, осторожно отводя ее пальцы, чтобы показать начало глубокого красно — фиолетового синяка.

— Что за черт, Данте? — она вздрагивает, когда я провожу кончиками пальцев по ее скуле. — Что только что произошло?

— Ничего не сломано, — говорю я ей, изучая ее лицо. — Тебе следует посоветоваться с Софией насчет того, чтобы она взяла немного льда для этого.

— Данте?

Я качаю головой и вздыхаю:

— Я понятия не имею, почему он так отреагировал. Мне жаль, что он ударил тебя. Он никогда больше этого не сделает, я обещаю тебе.

Я заключаю ее в объятия, когда слезы текут по ее щеке.

— Кэт действительно беременна? — шепчет она.

— Да.

— Я не знала. Клянусь. Я бы никогда не помогла ей, если бы знала.

— Я знаю, малышка, — говорю я, быстро целую ее в макушку, прежде чем отпустить.

— Что ты собираешься делать? — спрашивает она. — Ты собираешься жениться на ней?

Я выдыхаю, возвращаясь к своему столу. Как бы мне ни было неприятно это признавать, мой отец прав. Моя мать хотела бы, чтобы ее первый внук родился в законном браке. Чистокровный Моретти насквозь. Но как мне жениться на женщине, которая ненавидит меня и которой я никогда не смогу доверять?

Глава 23

Кэт

Надежда — это кувшин дерьма!

Я лежу на кровати, заложив руки за голову, со слезами на глазах. Кажется, в последнее время я не могу перестать плакать. Прошло четыре дня с тех пор, как меня заперли в этой комнате. По крайней мере, я так думаю. У меня нет способа узнать наверняка. Нет телевизора. Нет радио. Очевидно, нет мобильного телефона. По — моему, с тех пор, как я впервые провел здесь ночь, прошло четыре заката, и сейчас снова темно, так что четыре дня и скоро будет пять ночей.

Прошло четыре дня с тех пор, как я видела Данте. Четыре дня с тех пор, как кто — то сказал мне хоть слово. В первый день экономка принесла мне кое — что из моей одежды и туалетных принадлежностей. Он не пустил бы сюда Софию, потому что знает, что она раскололась бы и предложила мне какой — нибудь комфорт. Кто бы ни был этот новый, он приносит мне трехразовое питание и два перекуса, а также витамины для беременных. Но она никогда не разговаривает со мной. Я, конечно, разговариваю с ней. Я пыталась быть с ней милой. Умолять ее. Я пыталась засыпать ее вопросами. Кричать. Угрозами. Плачем. Ничего не помогает. Она непроницаема, как робот.

Так что все, что мне остается делать, это плакать. И блевать. Меня часто тошнит. Меня все время тошнит. Со вчерашнего утра я не могла проглотить ни кусочка еды, поэтому сегодня даже не потрудилась съесть свой обед, полдник или ужин. Все это все еще лежит на подносе, нетронутое. Застывает. Как и я. Или, может быть, у меня застой. Я не знаю.

Возможно, я просто схожу с ума.

Открывающаяся дверь даже не заставляет меня сейчас поднять голову. Я слишком устала. Экономка шаркающей походкой входит в комнату и ставит еще один поднос с едой рядом с моей кроватью.

— Мистер Моретти говорит, что тебе нужно поесть, — тихо говорит она.

Итак, у нее все — таки есть голос.

— Мистер Моретти может идти к черту.

— Ребенку вредно, если ты не ешь.

— Почти уверена, что матери ребенка тоже нехорошо сходить с ума, но никому нет до этого дела, не так ли?

Я отворачиваюсь от нее и слышу, как она собирает старые подносы с едой, но она больше ничего не говорит.

Глава 24

Данте

Я жду внизу лестницы, когда Мария выйдет из комнаты Кэт. Она несет с собой поднос, полный недоеденной еды.

— Она все еще отказывается есть? — я огрызаюсь.

— Да, сэр, — шепчет она.

— Черт! — я раздраженно качаю головой. — Ты сказала ей, что я сказал, что ей нужно поесть?

— Да.

— И?

Она опускает взгляд на поднос с едой, вместо того чтобы ответить мне.

— Мария?

— Она сказала, что вы можете идти на хрен, сэр, — говорит она, на этот раз ее голос едва ли похож на шепот.

Я провожу рукой по челюсти. Морить себя голодом, чтобы я уделил ей немного внимания, чертовски безрассудно. Мария ерзает, стоя передо мной, ожидая, когда ее отпустят.

— Мария?

Она смотрит на меня, и в ее глазах блестят слезы.

— Почему ты плачешь? — я огрызаюсь на нее.

— Она так больна, сэр, — шмыгает она носом. — Ее продолжает тошнить в течение дня. Даже когда она пьет совсем немного воды, ее тошнит. Я жду возле ее комнаты, как вы и просили, а она даже больше не поет и не кричит для вас.

— Она играет с тобой. Ты не можешь доверять ей. Ты слышишь меня? — она кивает. — Уходи, — говорю я ей, и она убегает по коридору. Я прислоняюсь головой к деревянным перилам, задаваясь вопросом, что, черт возьми, мне делать с Кэт и ее голодовкой.

— Ты, безусловно, оправдываешь свою репутацию самого безжалостного человека в Чикаго за последнее время, старший брат, — говорит Джоуи, подходя ко мне.

Я тоже сегодня не в настроении для ее игр. Я все еще зол на нее за тот трюк, который она выкинула:

— Оставь это, Джоуи.

— Что? Я делаю тебе комплимент. Я имею в виду, есть жестокость, а есть уровень жестокости Данте, — говорит она со злым смехом.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Кэт, — говорит она, закатывая глаза. — Ты превзошёл самого себя.

— Она дышит, не так ли? — огрызаюсь я. — Не благодаря тебе.

— Да, но перестань. Лишать кого — либо какого — либо человеческого общения или вообще какой — либо умственной стимуляции — это, вероятно, одна из самых жестоких вещей, которые ты можешь сделать с человеком. Отличная игра, брат, — говоря это, она похлопывает меня по спине,