Сестра милосердия - Вера Колочкова

Проснулась она глубокой уже ночью – будто разбудил кто. Вздрогнула, открыла глаза, уставилась в темное мартовское окно. Полная сытая луна гордо красовалась в его черном квадрате, глядела в комнату сквозь вуаль ажурной занавески холодно и надменно. Таня моргнула, перевернулась на другой бок, натянула одеяло на голову – надо снова уснуть…

Однако сон больше не шел к ней, сколько ни старалась она поймать прежнюю сладкую дрему. В углу комнаты, разметавшись на великодушно пожертвованной ему во временное владение бабкиной перине, тихо посапывал рыжий мальчишка Гриша. Глупый Григ то есть. Почти в унисон его дыханию чуть подхрапывала на своей кровати новоявленная Мудрая Пегги – ненавязчиво совсем, еле слышно, будто шепотком. Таня и свое дыхание попыталась было встроить в этот ритм, вклиниться незаметно в общее сонное состояние, да только не удалось ей. Как ни дыши, а голове спать не прикажешь. Голова спать больше не желала, и все тут. Думала и думала мысли всякие, новые-незнакомые…

Вот как, например, она думала, дальше ей жить. Как обернуться половчее да пристроить свою жизнь ко грядущим в скором уже будущем переменам. Это ж понятно – радость радостью, а хлеб насущный тоже за пазухой не помешает. Никто ее, потребность эту в насущном хлебе, отменить пока не в состоянии. Да и среди окружающих надо с новым статусом как-то успеть обозначиться…

Оно конечно – Петрова Дмитрия Алексеевича подводить вовсе не хотелось. Он-то тут при чем, он же как лучше старался. Конечно, можно ему и по счетам предъявить – отец ты, мол, или не отец? Он не откажется, конечно. Изворачиваться не будет. Только не хотелось ему предъявлять ничего такого – жалко его потому что. Итак мужик крутится, как может, многодетную семьищу свою кормит, и она тут еще нарисуется… Нет, сама справится. А ему и так спасибо. За радость эту неожиданную спасибо, за тепло, за понимание, за любовь… Хотя разговоры в больнице все равно пойдут. Увольняться придется, наверное, новое место искать… А кому, собственно говоря, какое дело, с кем и когда она согрешила? Пусть болтают чего хотят! На то они и люди, чтоб косточки друг другу перемывать.

А она и не признается ни в чем таком. У нее ж на лбу не написано, кто отец ее ребенка. И даже Петрову соврет, что и ни при чем он тут вовсе… Не будет его тревожить зря. От человека хорошего родить – уже само по себе счастье. Чего ж его портить выяснениями да подозрениями? А потом, может, и признается когда, покажет ребеночка отцу родному…

Так. Теперь и о хлебе насущном подумать надо – тоже проблема не маленькая. Хотелось бы и с деньжошками как-то извернуться, конечно. На декретные-то деньги тоже, наверное, сыта не будешь. Сколько их там – слезы одни. Да и ребеночку захочется прикупить чего – и приданого всякого, и кроватку-коляску… Так что надо и впрямь измудриться отложить чего на голодный день – всякое может случиться. Ничего, она справится! У них вся порода селиверстовская такая – голь на выдумки хитра… И она не хуже – где-то недоест, где-то недопьет, а задумку справит! Ну, подумаешь, на памперсы дорогущие денег не будет – так и не надо, господи! Нашьют они с бабкой пеленок из старых пододеяльников, подгузников из марли… Раньше вон и в глаза не видывали этих памперсов, а детишки рождались. И ничего, и в пеленках хорошо вырастали, здоровые да крепкие. Может, еще и покрепче нынешних. И новомодных питаний детских тоже раньше не было – все грудным молоком своих детей кормили, красоту женскую потерять не боялись. И она своего ребенка прокормит, голодом не уморит. Да и они с бабкой тоже не отощают – картошки да солений деревенских, морковку-капусту всякую им из Селиверстова всегда подвезут. А если уж совсем туго придется, то можно обнаглеть да с того, с Адиного счета копейку какую снять…

Вспомнив об Аде, Таня вздохнула, улыбнулась сама себе грустно, перевернулась на другой бок. Нет, не надо ей больше вспоминать об этом. Не надо рану бередить – плохо еще заросла. И про деньги эти думать не надо, и рассчитывать на них тоже не стоит. Ну их вообще. Неприятные они какие-то. Будто отступное какое ей дали за маленького, пригретого ею от души сироту, за искренний ее порыв. Зачем? Идущее от сердца, оно ж не продается. И купить его нельзя ни за какие деньги. Оно есть, и все. Пусть и не нужное никому, и не востребованное…