Неприличная страсть - Колин Маккалоу

— Хотел, — просто ответил Льюс.

Она была настолько потрясена, что не смогла даже найти, что сказать. Потом наконец спросила:

— Но зачем?!

— О, то был просто небольшой эксперимент. Он ведь голубенький, наш Майкл. И я хотел посмотреть, что он будет делать.

— Это клевета, Льюс! Он рассмеялся.

— Что ж, пусть подаст на меня в суд. Говорю вам, он очень, очень голубой мальчик.

— В таком случае, как объяснить, что первым начали вы? Бог с ним, с сержантом Уилсоном, но вы-то ни в малейшей степени не склонны к гомосексуализму.

Мгновенное движение, которое он сделал, заставило ее невольно отпрянуть: он скользнул как-то боком и сел с краю на стол, наклонившись к ней так близко, что она могла разглядеть необычные радужные оболочки его глаз — они состояли из множества разноцветных полос и крапинок, благодаря чему глаза могли менять свой цвет наподобие хамелеона. Зрачки были слегка расширены, в них мелькали отражения окружающих предметов. Она почувствовала, как сердце ее неистово забилось, как нахлынуло воспоминание о первых двух днях его пребывания в отделении. Взгляд его ввергал ее в странное оцепенение, он гипнотизировал, почти заколдовывал ее. Но его последующие слова вырвали ее из этой колдовской хмари, чары перестали действовать.

— Радость моя, я — все, — мягко сказал он. — Все, что ни пожелаешь. Молодое, старое, мужское, женское — все это моя добыча.

Отвращение подступило к самому ее горлу.

— Остановитесь! Не говорите этого! Это гнусно! Лицо его было совсем близко от ее лица, и она вдохнула чистый здоровый запах, исходивший от его тела.

— Ну же, сестренка, попробуйте меня! Знаете, в чем ваша проблема? Вы еще никого не попробовали. Почему бы вам не начать с самого лучшего, что есть здесь? А лучший — я, это так, женщина, ты затрепещешь в моих руках и разорвешь себе горло, умоляя еще и еще!.. Ты представить себе не можешь, что я могу с тобой сделать. Сестренка, только попробуй! Меня. Не трать себя на какого-то педика или на этого подделанного английского индюка, который сдох, и у него уже ничего не держится. Возьми меня! Я лучше всех.

— Пожалуйста, уходите, — сказала она. Лицо ее заострилось, ноздри дрожали.

— Мне обычно не нравится целоваться, — продолжал он, как будто не слыша ее, — но тебя я хочу поцеловать. Ну давай же, сестренка, поцелуй меня!

Здесь некуда было отступать: спинка ее кресла примыкала почти вплотную к стене, так что она сама едва помещалась на сиденье. Но от ее резкого рывка кресло с грохотом ударилось о подоконник. В ярости от полученного оскорбления, она резко выгнулась назад, так что даже Льюс не смог бы тут ошибиться и приписать эту вспышку чему-нибудь другому.

— Вон, Льюс! Сейчас же!

Она прижала руку ко рту, как будто боялась, что ее вот-вот вытошнит, и не сводила глаз с этого страшного в своей красоте лица, как будто воочию увидела самого дьявола.

— Ну что ж, дело ваше, пропадайте попусту, — бросил он и поднялся, похлопывая по брюкам, чтобы унять возбуждение. — Какая же вы дура! Ни с одним из них вы не получите удовольствия. Они не мужчины. Я единственный здесь мужчина.

После того как Льюс ушел, сестра Лэнгтри долго разглядывала дверь, изучая ее конструкцию с пристальным вниманием, пока наконец не почувствовала, что ужас и паника начинают ослабевать. К горлу ее подступил комок — ей так сильно хотелось плакать, что только продолжительный осмотр деталей на двери не позволил слезам пролиться. Ведь она почувствовала в нем силу, непреклонную нолю добиться своего во что бы то ни стало. Как знать, не это ли почувствовал и Майкл, пригвожденный на месте немигающими похотливыми глазами.

Раздался стук, и в кабинет вошел Нейл и закрыл за собой дверь. Одну руку он держал за спиной, что-то в ней пряча. Перед тем как сесть, он вытащил портсигар и протянул ей. По принятому между ними ритуалу, она должна была сначала изобразить на лице видимость недовольства, но сейчас ей было не до ритуалов: она выхватила сигарету и поскорее наклонилась к зажигалке — настолько необходимо ей было сейчас закурить.

При этом резком движении ее ботинки шаркнули об пол, и Нейл с удивлением поднял брови:

— Я думал, что вы всегда снимаете сначала ботинки, прежде чем сесть за стол. Вы точно уверены, что все в порядке, сестренка? Может быть, у вас температура или голова болит?

— Ни головной боли, ни температуры у меня нет, господин доктор, и я отлично себя чувствую. А ботинки остались на ногах, потому что, когда я входила, я как раз поймала у двери Льюса, а мне обязательно надо было с ним поговорить. Так что о ботинках я просто забыла.

Нейл встал, обошел стол и, с трудом протиснувшись в узкое пространство, опустился на колени около ее кресла.

— А ну-ка, поднимем ножки.

Пряжки на гетрах были очень тугими, так что ему пришлось повозиться с ними, прежде чем они расстегнулись. Он стащил гетры, развязал шнурок на одном ботинке так, чтобы его можно было стащить, и заправил край брюк в носок. Затем он проделал то же самое с другой ногой, после чего сел на корточки и повертел головой в поисках парусиновых туфель на каучуковой подошве, которые она носила в отделении вечером.

— На нижней полке, — подсказала она.

— Вот теперь хорошо, — с удовлетворением сказал он, завязав шнурки. — Ну как, удобно?

— Да, спасибо.

Он снова сел в кресло.

— У вас измученный вид.

Она бросила взгляд на руки — они дрожали.

— Так, приняла кое-что, — сказала она.

— Тогда почему бы не поболеть еще?

— Да это же только нервы, Нейл.

Они курили молча, она — глядя в окно с нарочитым интересом, он — не сводя с нее глаз. Наконец она повернулась, чтобы потушить сигарету, и тогда он взял лист бумаги, лежавший на столе чистой стороной вверх, и положил перед ней.

Майкл! Именно такой, каким она видела его, красивый, сильный, глаза смотрят на нее так прямо и искренне, что просто невозможно себе представить, что за ними скрывается что-то недостойное мужчины.

— Это лучшее из всего, что вы сделали, Нейл, даже лучше, чем Льюс, я так считаю, — воскликнула она, пожирая глазами рисунок и надеясь, что она все-таки не подскочила, когда увидела, что он ей принес. Она осторожно вернула ему лист.

— Пожалуйста, повесьте его сами.

Он послушно поднялся и принялся прикреплять рисунок кнопками к стене, расположив его справа в среднем ряду, около своего собственного портрета. Сравнение оказалось не в его пользу, ибо, изображая себя самого, ему не удалось сохранить обычную непредубежденность, и человек на портрете выглядел больным, напряженным, измученным.

— Ну вот, полный комплект, — сказал он, садясь. — Давайте-ка еще по сигаретке.

Она взяла вторую сигарету почти так же торопливо, как и первую, глубоко затянулась, а затем, выдохнув, сказала, указывая на портрет: