Стеклянные цветы - Мэри Каммингс

— Чего тебе от меня надо? — тяжело дыша и глядя на него с яростью, спросила она, тоже садясь.

— Ничего. Чтобы ты не мешала мне делать мою работу. — Он сумел уже нацепить на себя привычную невозмутимую маску, хотя внутри все кипело от злости.

— Какую работу? Над людьми издеваться?!

— Этот человек пронес на судно наркотики, и ты об этом прекрасно знала!

— Подумаешь, несколько таблеток! Ты просто решил отомстить мне за вчерашнее — за парней за этих!

— Не собирался!

— Можно подумать! — презрительно бросила Амелия. — Да ты ночью от ревности совершенно озверевший был, что я — не видела?!

Сучка! Самоуверенная сучка, уверенная, что она — пуп земли, и весь мир крутится вокруг нее. Что ж… скоро ока поймет, что ошибается!

— Знаешь что, дорогая, — начал Филипп обманчиво-мягким, почти ласковым голосом, — меня совершенно не интересуют твои постельные дела.

— Ври больше! Что я — не видела?!

— Только учти, что я из твоего, так сказать, списка отныне выбыл! — закончил он резко.

— Из какого еще списка? — она сдвинула брови.

— Трахать я тебя больше не стану, вот что! Так что если у тебя снова засвербит — справляйся без меня! Думаю, ты найдешь, к кому обратиться!

— Че-его?! — неверяще уставилась на него Амелия. — Ты что думаешь — ты мне хоть вот столечко нужен?! — показала она сложенные щепоткой пальцы.

— Да вот я сам удивляюсь, чего ты ко мне лезешь, будто я медом намазан?! И подруга эта твоя, Иви, тоже чуть ли не из трусов выпрыгивает!

— Урод паршивый!

— Так что ко мне ночью больше не являйся — выгоню к чертовой матери! Если я трахаю женщину, которая находится в, так сказать… публичном пользовании, то предпочитаю это делать тогда, когда мне самому хочется, а не тогда, когда ей вдруг приспичило!

По сузившимся глазам Амелии он видел, что его слова попали в цель, и испытывал от этого злорадное удовлетворение — вот тебе, получай!

— Позапрошлой ночью непохоже было, что тебе чего-то там не хотелось!

— Ну, если баба сама в постель ко мне прыгает — чего ж не пожалеть! — усмехнулся он. — Но с меня этих забав довольно. От такой, как ты, что угодно подцепить можно, а мне потом не улыбается по врачам бегать!

Если бы взгляд обладал способностью убивать, Филипп уже валялся бы на полу, скорчившийся и бездыханный.

— Сволочь! — Амелия сморщилась, затрясла головой, словно в попытке найти какое-то подходящее слово, но лишь повторила сдавленным голосом: — Сволочь ты поганая!

На лице у нее появилось странное выражение — не обиды, даже не ненависти, скорее растерянности. Оно продержалось несколько секунд, но этого Филиппу хватило, чтобы опомниться.

Господи, что он тут делает? Воюет с глупой девчонкой, пытаясь побольнее хлестнуть ее словом?!

Злость исчезла, словно ее и не было. Смотреть на побледневшее ненавидящее лицо Амелии стало неприятно.

— Ладно. — Он встал. Вздохнул, хотел добавить что-то еще, но сказал только: — Поговорили… — повернулся и вышел.

То, как бесцеремонно Филипп выволок из капитанской каюты Амелию, произвело на Генриха впечатление. Больше качать права он не пытался — принес и отдал оставшиеся у него шесть таблеток амфетамина.

Заодно Филипп спросил его о Катарине и «ангельской пыли». Генрих запираться не стал, решив, очевидно, что сказав «а», следует сказать и «б».

Выяснилось, что в Бриндизи, в ночном клубе, Катарина с Артуром встретили знакомых, и те ее угостили сигаретой. Она думала, что там марихуана — а оказалось, что сигарета с «ангельской пылью».

Дальше Филиппу можно было не объяснять. Перед отъездом из Штатов он проштудировал пару справочников по наркотикам и поэтому знал, что «ангельская пыль», в отличие от большинства наркотиков, выводится из организма очень долго — неделю, а то и больше. Причем все это время у человека возможны внезапные вспышки агрессивности, истерики и состояние, когда он, что называется, «себя не помнит».

По словам Генриха, Артур в Валетте купил транквилизаторы, сейчас дает их своей подруге и надеется, что еще несколько дней — и все придет в норму.

Что ж, оставалось только радоваться, что сигарета с «ангельской пылью» не попала к Амелии — трудно себе представить, что могла бы во время приступа натворить женщина с таким бешеным темпераментом, как у нее.

Амелия, похоже, объявила ему бойкот — не заговаривала с ним и даже в его сторону старалась не смотреть.

Из ее разговора с Иви Филипп узнал, что он наглый хам, которому она «ну да, разок кое-что позволила». После чего он, оказывается, «возомнил о себе невесть что и стал закатывать отвратные сцены ревности». В постели же он «ничего особенного — впрочем, что от такого типа ждать: горилла — он горилла и есть».

Беседа проходила на французском языке; сам Филипп при этом сидел неподалеку от подруг и читал очередной детектив из купленных в Ла-Валетте. Головы от книги не поднимал, но краем глаза видел и то, с каким любопытством посматривает на него Иви, и сердитые взгляды, которые Амелия, не удержавшись, пару раз бросила в его сторону.