Астрид и Вероника - Линда Олссон

Яростный ветер

Гонит на скалы волну.

Вот так же и я — одинок,

О берег разбит,

Но помню былое[36].

ВЕРОНИКА

Через неделю после похорон Джеймса я позвонила отцу. Я едва могла говорить, но папа узнал мой голос и все понял по моему тону. «Я здесь, я тебя слышу», — сказал он, и мы оба умолкли.

Он встретил меня в аэропорту — стоял и ждал, подтянутый и ладный в своем безупречном сером деловом костюме, белой рубашке и элегантном галстуке. Было раннее утро, должно быть, отец приехал прямо из дома.

Быстро обняв меня, он забрал тележку с багажом. Ни о чем не спрашивал, не рассматривал меня. Он был сдержан и нетороплив и готов помочь. Всем своим видом он, казалось, говорил: «Давай покончим с этим как можно быстрее и спокойнее». Мы миновали зал прибытия, до странности тихий, — похоже, все здесь стараются двигаться беззвучно, не мусорить, не пахнуть. Потом молча дошли до автостоянки, отец положил мои чемоданы в багажник своей новой японской машины, и мы тронулись с места.

С отцом я не виделась целый год, даже больше, и теперь, пока он выводил машину со стоянки, рассматривала его в профиль. Он немного постарел и слегка пополнел. Подбородок несколько расплылся, волосы поредели на макушке да прибавилось седины на висках. Вырулив на шоссе, отец включил приемник. Запел Фрэнк Синатра — и я, несмотря ни на что, улыбнулась. От зимнего пейзажа за окном веяло покоем, он напоминал акварель. Спящие поля, голые деревья. Ни людей, ни движения. Но чем ближе мы подъезжали к городу, тем сильнее заслоняли вид бетонные стены, и наконец мы очутились в запутанном хитросплетении дорог, и по всем уровням развязки мчались бесчисленные машины. «Унеси меня на Луну», — пел Синатра. Небоскребы теснились так близко к шоссе, что складывалось ощущение, что мы едем по тоннелю, и по обеим его сторонам спешили по своим делам горожане.

Отец занимал просторную квартиру в трехэтажном доме. Оставив машину в подземном гараже, мы поднялись на лифте на второй этаж. В прихожей меня встретили знакомые вещи — корейский сундучок и старинная карта Стокгольма в раме. Я вошла в гостиную, где друг напротив друга стояли два красных дивана, а между ними — шахматный столик; точно так же, как во многих других гостиных. Мне казалось, что я очутилась во сне, где со всех сторон окружают вещи, одновременно и знакомые, и чужие. В маленькой гостевой комнате уже была приготовлена постель, выложены полотенца. На столике — нарисованная от руки карта ближайших улиц, а рядом конверт, несомненно, с деньгами. Но самому отцу пора было на работу.

Когда он ушел, я села на постель, зажала руки между колен, задумалась. Зачем я здесь? Я побродила по прихожей, заставленной полками с отцовскими книгами. Подметила распорки между потолком и верхом стеллажей, установленные против землетрясения. Все в этой квартире было опрятным, аккуратным и молчаливым. В кухне тихо гудел холодильник, стол был пуст и безупречно чист, плита и раковина сияли, будто ими совсем не пользовались. Я выглянула в окно. Слева через улицу начинался маленький парк. Высокие деревья тянули голые черные ветви в белесое небо. А напротив, через дорогу, стоял старый дом — деревянный, приземистый. На жестяной крыше возилась какая-то пожилая женщина в кофте ржавого цвета, в белой косынке и белых же перчатках, а рядом с ней сидела большая черно-белая кошка. Между колен у женщины стоял мешок, и она собирала в него хурму с ветвей дерева, нависавших над крышей. Медленно и грациозно протягивала руку в белой перчатке, смыкала пальцы на очередном ярко-оранжевом шаре, бережно поворачивала его раз, другой, и он снимался с черенка. Тем же плавным непрерывным движением она клала плод в мешок, а потом тянулась за следующим. Между тем кошка сидела неподвижно, вытянув изогнутый хвост.