Идеальная женщина - Элизабет Лоуэлл

Энджел подняла глаза, и у нее перехватило дыхание. Она повидала достаточно боли и горя, чтобы угадать их в мрачном лице Хока.

— Тебе действительно нравится Дерри? — спросила она, сомневаясь, что Хок способен испытывать такие чувства. — Он тебя тоже любит. Бог знает почему, — рассеянно добавила она и нахмурилась.

Энджел никогда не могла понять, почему Дерри с улыбкой воспринимает все колкости, которые отпускает Хок.

Лицо Хока снова стало непроницаемым.

— Возможно, я напоминаю ему Гранта, — предположил он.

— Ты совершенно не похож на его брата.

— Да?

Удивленный изгиб черных бровей Хока разозлил Энджел.

— Грант был способен любить, — холодно сказала она.

— И его, должно быть, тоже любили.

— Что ты имеешь в виду?

— Гранта любила его мать. Его любил Дерри. Ты.

— Да.

— Наверное, это здорово, — сказал Хок.

Его голос звучал ровно, без издевки. Он просто хотел сказать: это, должно быть, здорово, когда тебя любят.

— Энджел, тебя ведь тоже любили, правда? Твои родители, Грант, Дерри, даже Карлсон. Каждый по-своему, но все они любили тебя.

— Да, — прошептала Энджел. — И я тоже их любила.

— Любовь рождает любовь. Чудесный замкнутый круг.

Лицо Хока изменилось, воспоминания когтями впились в его мозг.

— Но твои родители… — начала Энджел и остановилась.

Грубый смех Хока оглушил ее, терзая и причиняя боль. Она протянула руку, словно хотела дотронуться до него.

— Хок, — сказала она. — Не надо.

Но Хок заговорил, и это был горький рассказ.

— Моя мать вышла замуж за отца, когда я уже шесть месяцев сидел у нее в животе, — сказал Хок. — Вообще-то он не был моим отцом, но в ту пору еще не знал этого. Она сообщила ему это через шесть лет. Сообщила в записке, которую приколола к моей рубашке, сбежав с одним коммивояжером.

Хок злобно улыбнулся.

— Жутко трогательно, — добавил он. — Подкинуть мужчине ребенка, сообщив при этом, что он не отец ему.

Энджел попыталась что-то сказать, но Хок не заметил. Его ясные, холодные глаза устремились в прошлое.

— Отец взял меня, — продолжал Хок, — почему — не знаю. Ясно только, что не из любви. Его мать переехала к нам. Естественно, она тоже не пылала ко мне любовью. Хотя ничего не скажешь, они были достаточно добры ко мне. Я не голодал, да и наказывали меня всего лишь ремнем, как бы ни были пьяны при этом.

Энджел поежилась, вспомнив, как Хок говорил ей, что однажды он взял без разрешения рыболовные снасти отца и тот жестоко избил его. Тогда она решила, что это шутка.

Теперь же знала, что нет, и это знание не доставило ей удовольствия.

— После бегства матери я научился работать, — продолжал Хок. — Я собирал овощи, ходил за цыплятами, разносил газеты — да вообще много чего делал. Деньги шли отцу на оплату комнаты и на еду.

— Но ты же был совсем ребенком, — сказала Энджел, с трудом веря словам Хока.

— Я ел их пищу и носил одежду, которую они мне покупали. Спал под их одеялом.

Хок пожал плечами, не желая углубляться в материальную сторону. Не бедность удручала его, а отсутствие любви.

— Они не разжирели за мой счет, — сказал он. — Наша ферма была просто смех. Пятьсот акров, а воды едва хватало на десять. Запад Техаса — это пустыня. Настоящая пустыня. Земля годится только для добычи песка. Сущий ад.

Внезапно Хок обошел вокруг машины, открыл дверцу и сел на сиденье.

Энджел стояла неподвижно, пораженная рассказом Хока, открывшим ей такую сторону его жизни, о которой она не подозревала: прошлое Хока такое же безжалостное, как и земля, о которой он говорил.

Ей хотелось расспросить его о том, что осталось невысказанным.

Других детей тоже бросали матери, но они научились любить и доверять женщинам. Карлсон, например. Его детство было не лучше, чем у Хока. Даже хуже: Карлсон — наполовину индеец, ему пришлось сражаться еще и за право жить и работать среди белых.

И все же Карлсон умел любить.

Почему же Хоку это не дано?

Хок наклонился и открыл дверцу, молчаливо приглашая Энджел сесть в ее собственную машину. Она села за руль, бросила быстрый взгляд на Хока и слегка трясущимися руками повернула ключ зажигания.

Хок не смотрел на нее. Не открой он ей дверцу, можно было подумать, что он забыл о ее существовании. «О чем он думает, — пронеслось в голове у Энджел. — Какие осколки прошлого вспоминает, какого они цвета… Насколько острые у них края и как глубоко они ранили его?»

Но Энджел больше ни о чем не спрашивала. Она научилась этому с самого первого раза. Цвета, которые он ей показал, были черными, почти дьявольскими и при этом неотразимо притягательными.

Энджел молча вела машину к дому миссис Карей. Остановившись у ее дверей, она вопросительно посмотрела на Хока. Захочет ли он пойти с ней в дом или останется ждать в машине?

— Где мы? — спросил Хок, подняв на нее глаза.

— У дома миссис Карей.

Хок ждал разъяснений.

— Она недавно сломала ногу, — сказала Энджел. — Я покупаю ей продукты и вожу к доктору — она сама пока не может.

Сведя брови к переносице, Хок пытался выудить из памяти это имя.

— Миссис Карей, — пробормотал он. — Я где-то слышал о ней.

— Джемы и варенье, — сказала Энджел, открывая дверцу.

Хок тоже вылез из машины и подошел к багажнику.

— Как на этом витраже? — спросил он, доставая завернутую в одеяло панель.

— Как на французской булке к нашему завтраку.

Хок понимающе хмыкнул и облизнул губы.

— Теперь я вспомнил, — сказал он. — Мы собираемся купить еще варенья?

— Миссис Карей натравит на меня кота, если я заикнусь о деньгах. Я ем ее чудесные джемы всю жизнь. Это подарок.

— Они от этого только слаще? — спросил Хок.

— Да, — ответила она и с удивлением на него посмотрела. Не ожидала, что он поймет.

— Не смотри на меня так испуганно, Энд-жел. Я знаю, что такое подарки. Когда-то я в отчаянной надежде ждал их каждый день рождения, каждое Рождество. Потом я научился жить без надежды.

Энджел молчала.

— Когда я был в третьем классе, учительница дала мне маленький леденец на палочке, перевязанной зеленой ленточкой, — сказал Хок. — Я хранил его до самого Рождества, чтобы, как все другие дети, открыть свой подарок.

Энджел бессильно сжала кулаки.

— А потом я ушел в поле, — продолжал Хок, — и там в одиночестве съел его. Я и сейчас словно ощущаю в пальцах его рельефную поверхность, чувствую свежий запах мяты, вижу ярко-зеленую ленточку и блестящий красно-белый леденец. Это была самая сладкая, самая прекрасная конфета, которую я когда-либо пробовал. Я таскал эту ленту в кармане, пока от нее не осталось несколько зеленых нитей.