Язычники - Шеридан Энн

Я поворачиваю руку так, чтобы она могла ясно видеть свой идеальный след, оставшийся на моей коже навечно.

— Я не мог допустить, чтобы это исчезло.

Ее глаза расширяются от ужаса, когда она врывается в мою комнату, хватает меня за руку и вытягивает ее перед собой, чтобы лучше видеть.

— Это мои зубы? Что, черт возьми, с тобой не так? Зачем ты это сделал? — Визжит она, с громким стуком опуская мою руку обратно на стол, отчего маленькие чернильницы дребезжат. — Ты с ума сошел? Подожди, конечно, ты сумасшедший. Что за гребаный глупый вопрос.

Я приподнимаю бровь, терпеливо ожидая, когда она выложит все, и только когда я думаю, что она закончила, даю ей свое объяснение.

— Это напоминание, — говорю я ей. — Когда я смотрю на отпечаток твоих зубов, я вижу боль в твоих глазах так ясно, как будто это происходит прямо у меня на глазах. Я не хочу забывать, что я сделал с тобой, Шейн. Я не позволю, чтобы это со временем было замято под ковер. Вот это, — говорю я, указывая на полузатененную работу, — это гарантия того, что я никогда не облажаюсь, как делал раньше. Это мотивация, которая мне нужна, чтобы быть лучше, добиваться большего успеха.

Шейн сжимает челюсть и отводит взгляд, не желая встречаться со мной взглядом.

— Я все еще думаю, что у тебя крыша поехала, — бормочет она, не готовая говорить со мной на таком глубоком уровне, и кто, черт возьми, станет ее винить?

Мой тяжелый взгляд задерживается на ее лице до тех пор, пока у нее не остается выбора, кроме как посмотреть в мою сторону.

— Почему ты здесь, Шейн?

Она тяжело сглатывает, и в ее затравленном взгляде мелькает нервозность.

— Я, ммм… у меня кое-что на уме, — объясняет она. — И я не хочу, чтобы мне отвечали какую-то чушь, танцуя вокруг да около. Мне нужна холодная, суровая правда.

Я сижу, терпеливо ожидая, пока она размышляет, хватит ли у нее смелости спросить меня о том, что ей нужно знать. Проходит мгновение, и я выгибаю бровь, когда слова не слетают с ее губ.

— В чем дело? — Спрашиваю я, возвращаясь к своему обычному беззаботному тону.

Она выдыхает и устремляет на меня тяжелый взгляд, только выглядит она как волчонок, пытающийся зарычать.

— Почему ты сказал мне, что Маркус мертв?

Я выпрямляю спину, и мышцы напрягаются, когда я смотрю на нее. Я ожидал многого, что сорвется с ее губ, но не этого, по крайней мере, пока. Рано или поздно она должна была прийти за ответами, но я был уверен, что она еще не готова. Черт, может, это и до сих пор не так, но я не собираюсь отказывать ей, только не после того, что я сделал.

Глядя ей прямо в глаза, я говорю ей холодную, суровую правду именно так, как она просила, зная, что это не то, что она хочет услышать.

— Я должен был знать, в чем заключается твоя преданность, — говорю я ей. — Мне нужна была твоя грубая, честная реакция на известие о смерти Маркуса. Мне нужно было увидеть, как это ранило тебя и ранило ли вообще.

Ее глаза ищут мои, она недоверчиво качает головой.

— Ты гребаный монстр, — бормочет она, ее голос понижается до низкого шепота.

Я киваю, зная это слишком хорошо.

— Да, это так.

— Итак, что случилось? — спрашивает она. — Мое горе было недостаточно правдоподобным? Неужели слез и душевной боли было недостаточно, чтобы убедить тебя? Я была в ужасном состоянии, и все же ты все еще сомневался во мне.

Вздернув подбородок, я позволяю ей увидеть ужас в глубине моих глаз.

— Я действительно сомневался в тебе, — говорю я ей, медленно поднимаясь и направляясь к ней. Она отступает на шаг, прежде чем решает стоять на своем, на каком-то уровне зная, что я не собираюсь причинять ей боль. — Я не доверял тебе. Я усомнился в твоей преданности и хотел увидеть, что тебе будет больно так же, как мне.

Она хмурит брови, и страх мгновенно исчезает из ее взгляда, только чтобы смениться замешательством.

— Так же как тебе? Что это должно значить? — требует она, становясь немного прямее. — С Маркусом все было в порядке, и ты это знал. Из-за чего тебе должно было быть больно? Из-за меня? Потому что я снова пыталась сбежать? Потому что я позволила себе сблизиться с твоими братьями, но не с тобой? В этом нет никакого гребаного смысла. Тебе не из-за чего было страдать, кроме твоих собственных чертовых действий.

Я сжимаю челюсть, когда ее слова задевают что-то твердое внутри меня, что-то, во что я отказываюсь верить, что оно существует. Я подхожу ближе, ненавидя то, как ясно она может видеть сквозь жесткую внешность, над совершенствованием которой я работал годами.

— Зачем ты на самом деле здесь? — Требую я, прищурившись, глядя в ее голубые глаза и чувствуя, как гнев поднимается высоко в моей груди, только гнев направлен на меня самого за то, что я не смог скрыть настоящего мужчину, который сидит глубоко, человека, которого мой отец заставил меня похоронить.

Шейн снова смотрит на меня, не отступая от безжалостного жестокого взгляда, направленного в ее сторону.

— Я хочу, чтобы ты потренировал меня.

Я усмехаюсь.

— Ты, блядь, шутишь, да? Зачем мне это делать?

— Потому что я попросила тебя об этом, — кипит она, подходя ближе ко мне и сильно толкая меня в грудь. — Потому что, несмотря на то дерьмо, через которое ты заставил меня пройти, у меня все еще есть воля к выживанию.

— Нет.

— Это не переговоры, — говорит она мне. — Ты прикасаешься ко мне, а взамен учишь меня выживать. Я не ожидаю, что научусь расправляться с кем-то вроде тебя, кто тренировался всю свою жизнь, но, по крайней мере, ты научишь меня уклоняться, чтобы такие придурки, как ты, больше не смогли причинить мне боль.

Я качаю головой. После того дерьма, которое устроили ей братья Миллер, у меня были все намерения обучить ее, но не сейчас. Она не готова. Я протягиваю руку и провожу пальцами по ее плечу, наблюдая, как она вздрагивает от моего прикосновения и отстраняется.

— Как, черт возьми, ты ожидаешь, что я буду тренировать тебя, когда ты не можешь вынести мысли о моих прикосновениях? — Я хватаю ее за талию