Безрассудная леди - Сэнди Хингстон

Оренбург

4 февраля 1814 года

Дорогая кузина,

ваше письмо дало мне немалую пишу для размышлений. Простите, если я чем-нибудь вас обидел. Постараюсь больше не докучать вам подобными излияниями.

Мои попытки вызвать на откровенный разговор этого удивительного Платова были напрасны — он занят только войной, и вы, наверное, были бы от него в восторге. Это человек действия. Уверен, что уж он-то не сидит над бухгалтерскими книгами — если таковые имеются у казаков. Меня бесконечно радует, что мама считает, будто я стал более завидным женихом благодаря увеличившимся доходам. Могу представить себе, как ей не терпится поделиться этой новостью со своими приятельницами в Лондоне. Пусть потешит себя, но вы должны знать: я более чем когда-либо уверен в том, что не женюсь.

В Париж я все-таки еду. Завтра. Боюсь, что дальнейшая переписка превратится в бесполезную нагрузку для вас, хотя мама, возможно, будет настойчиво направлять письма для меня на адрес посольства в Париже. Ее могло бы, возможно, разубедить то, что известно мне о планах союзников, однако я вынужден об этом молчать, как и о многом другом, что переполняет мое сердце.

Надеюсь скоро вернуться и освободить вас из заточения, в котором вы оказались.

Искренне ваш

Лукас Стратмир, граф Сомерли.

— Ох, пропади все пропадом! — воскликнула Татьяна с яростью.

Графиня, проходившая в этот момент мимо двери, заглянула в комнату.

— Дорогая, в чем дело? Плохие вести от Лукаса?

— Нет, то есть да! Он все-таки едет в Париж.

— Как? Против моего желания? Просто не верится! Ты, должно быть, что-нибудь не так поняла.

Далси с неожиданным проворством подбежала к Татьяне и выхватила письмо у нее из рук, прочла его один раз, перечитала снова… Ее глаза пристально взглянули на Татьяну поверх страницы.

— Что это за излияния, которыми он не намерен больше докучать тебе?

— Не знаю, миледи, — тихо сказала Татьяна и, почувствовав, как по щеке поползла непрошеная слеза, зарылась лицом в шерсть Беллерофона.

Последовала продолжительная пауза.

— Мой сын признавался тебе в любви? — четко произнося слова, спросила Далси.

— Нет, — сказала Татьяна, хотя ей было больно лгать и очень хотелось с гордостью ответить «да».

— О, теперь я вижу, ты не так уж плохо устроилась. Подумать только, какую змею я пригрела на своей груди! — Графиня отвернулась, всем своим видом изображая отчаяние. — Я относилась к тебе, как к собственной дочери — нет, даже лучше, чем к дочери! Разве я тебе хоть в чем-нибудь отказывала?

— Я могла бы сделать его счастливым, — сказала Татьяна. — Уверена, что смогла бы.

Казалось, Далси вот-вот рассмеется.

— Не слишком ли ты много о себе вообразила, дорогая? Если Лукас не найдет никаких подтверждений того, что твои родители не являлись простыми крестьянами, он не предложит тебе выйти за него. Такой горький опыт у него уже был в жизни. Самое большее, на что ты можешь надеяться, это получить полную свободу действий.

Татьяна гордо вздернула подбородок.

— А кто сказал, что я не приму это предложение?

— Конечно, примешь, — проворковала графиня вкрадчивым голосом. — Что еще можно ожидать от таких, как ты?

Татьяна с трудом заставила себя дождаться, пока Далси вышла из комнаты, и лишь потом разрыдалась.

Она долго плакала, обняв Беллерофона, а в доме тем временем шумно готовились к отъезду графини: суетились слуги, доставая из кладовой дорожные сундуки, громким голосом отдавал приказания Смитерс. Удрученное состояние Татьяны еще более усугублялось тем фактом, что Далси, безусловно, имела право сердиться — ведь речь шла о ее сыне.

«Лукас заслуживает лучшего, — думала она, — и если я по-настоящему люблю его, то не захочу, чтобы он женился на женщине не своего круга».

А вдруг он по-настоящему любит? Ничего, со временем, если они будут далеко друг от друга, его чувство постепенно потускнеет, как прошла его страсть к Джиллиан Иннисфорд, как прошла ее любовь к Петру.

Всхлипнув последний раз, Татьяна отпустила дога, подошла к письменному столу, взяла листок веленевой бумаги и с тяжелым сердцем принялась писать.

Сомерли-Хаус, Дорсет

23 февраля 1814 года, Дорогой кузен,

я пришла в смятение, узнав из вашего письма о том, что вы все-таки отправляетесь в Париж. Не могу понять, ради чего вы обрекаете себя на все эти неприятные хлопоты. Мне очень жаль, но вы, по-видимому, неправильно истолковали мое поведение и мое письмо. Если это так, то я прошу у вас извинения.

Погода у нас стоит отвратительная, а отсутствие общества настолько тягостно, что мы намерены перебраться в Лондон. Мне кажется, я и дня больше не смогу прожить без танцев, театров и всех прочих развлечений, которые очень полюбила. Умоляю вас, не обижайтесь; я уверена: все, что вы делали, было продиктовано самыми добрыми намерениями.

О моей безопасности не беспокойтесь: надеюсь, что, как только мы вернемся в цивилизованный мир, я найду достаточно молодых людей, готовых обеспечить ее. Чем больше я думаю, тем более невероятным мне кажется предположение о том, что те два случая, которые послужили причиной вашего отъезда, как-нибудь связаны друг с другом или каким-либо образом направлены против меня. Я уверена, что ни для кого никакой ценности я не представляю и никому нет дела до того, что со мной случится.

С почтением

ваша кузина Татьяна Гримальди.

Закончив письмо, девушка запечатала конверт и, отнеся его вниз, оставила на пристенном столике в вестибюле.

На обратном пути Татьяна встретила дворецкого, направлявшегося куда-то с неизменно высокомерным видом.

— Смитерс! — окликнула она его. — Узнайте у Костнера, нет ли у кого-нибудь из его помощников запасных бриджей и рубахи.

— Для какой цели, мисс?

— Цель очень простая — я намерена снова работать с лошадьми и собаками.

Впервые за все время их знакомства на физиономии дворецкого появилась искренняя улыбка.

— Слушаюсь, мисс. Я немедленно об этом позабочусь.

«Хоть один человек в Сомерли-Хаус будет сегодня доволен», — подумала Татьяна, устало поднимаясь по лестнице.