Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста - Дженнифер Хартманн

Розовое дерево и пыльные клавиши.

Имя Эммы выгравировано на дереве папиным перочинным ножом, за что ее на неделю отправили под домашний арест.

Черт.

Я сжимаю переносицу, пытаясь унять жжение в груди. Мои колени уже не так дрожат из-за лихорадки, а все потому, что я впервые за много лет смотрю на драгоценное пианино моей сестры. Я прятал его от посторонних глаз, да и от своих тоже.

Было слишком больно смотреть на него.

И оно до сих пор причиняет боль, но я больше не позволяю этому останавливать меня.

Вытаскивая маленькую деревянную скамеечку, я перекидываю через нее одну ногу, затем другую, пока не сажусь перед роялем. Я представляю, что Эмма сидит рядом со мной и учит меня, куда класть пальцы, а также знакомит с аккордами и клавишами. Она сказала мне, что если я овладею фортепиано, то смогу научиться играть на любом инструменте.

Я закрываю глаза и поднимаю руки.

В последний вечер, когда Эмма сидела со мной на этой скамейке, она познакомила меня с дорийским ладом.

– Я только что выучила его, – взволнованно заметила она, рассказывая мне о гамме ми минор. Она собрала волосы в свой фирменный конский хвост, и тот покачивался из стороны в сторону, пока ее руки скользили по клавишам. – Дорийский лад придает песням жуткое, навязчивое звучание. Послушай эту мелодию.

Она без усилий сыграла Eleanor Rigby The Beatles.

И я услышал эту же мелодию прошлой ночью. Пока дрожал от лихорадки, погруженный в безумный сон, песня звучала где-то в голове, такая же навязчивая и прекрасная.

Она сочеталась с ее смехом.

Я чувствую себя уставшим и замученным, поэтому не пытаюсь сыграть что-то поистине стоящее. Вместо того я просто нажимаю кончиками пальцев на разные клавиши, впитывая их аккорды и радуясь, что они все еще звучат.

Я все еще играю.

Я не теряю надежды.

По небольшому пространству разносятся резкие ноты фортепиано. Совершенно новый звук эхом отдается от стен – нечто чуждое для моих ушей. Когда я наконец привыкаю к ним и мои руки сами ложатся на клавиши, то начинаю чувствовать себя так, словно вернулся домой.

Я представляю, что Эмма здесь – учит меня и поддразнивает в тех случаях, когда я беру неудачную ноту.

Она подбадривает, поддерживает и истерично хлопает в ладоши, когда мне удается сыграть что-то достойное.

Безусловно, фортепьянная музыка вырывает Люси из сна, поэтому, когда последняя нота затихает, я слышу позади себя сдавленный звук.

Я поворачиваюсь и вижу, что она смотрит на меня, разинув рот.

Ошеломленная, потрясенная, вне себя от радости.

Она стоит босая, с длинными распущенными волосами, прижав руку к сердцу, как будто ей нужно удержать его, чтобы оно не выпрыгнуло из груди.

Я ничего не говорю – слова кажутся бесполезными. Они принесли бы больше вреда, чем пользы. Поэтому мы просто наблюдаем друг за другом.

Все люди одиноки.

Я знаю, откуда они берутся, потому что долгие годы жил как один из них.

Глядя на Люси и упиваясь улыбкой, которая появляется на ее губах и наполняет слезами глаза, я начинаю кое-что понимать…

Я больше не хочу быть один.

Глава 14

Люси

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что подъездная дорожка уже расчищена.

Прошло двадцать четыре часа с тех пор, как у Кэла спала температура. Я подумала, что ему пока рано возвращаться на работу из-за кашля, который продолжал терзать его грудь, но он лишь отмахнулся от моих беспокойств и уже во вторник отправился в мастерскую.

– Я нужен ребятам сегодня. Плотный график, – сказал он, хотя был бледен и с покрасневшими глазами. Он все еще выглядел ужасно. – Тебе, э-э… хорошо здесь?

Я предположила, что «здесь» означает «в его доме», поскольку его взгляд скользил по пространству вокруг, – поэтому кивнула. У меня есть дела по дому и несколько поручений, которые нужно выполнить, поэтому я полна решимости выложиться по полной.

Мы оба понимали, что в ближайшем будущем нам предстоит разговор, но сначала Кэлу нужно было окончательно поправиться. Он подхватил какой-то непонятный вирус.

Я до сих пор чувствую, как он дрожит в моих объятиях, пока я пытаюсь прогнать его лихорадку одним лишь звуком своего голоса и нежными прикосновениями. Он разговаривал со мной во сне, пребывая в ярком бреду. С его губ не раз срывались наши с Эммой имена, а также множество невнятных слов, которые не имели никакого смысла.

Сказать, что я ужасно волновалась, было бы преуменьшением.

Но когда вчера утром я проснулась от звука клавиш пианино и наткнулась на Кэла, сидевшего за старым фортепиано Эммы, беспокойство переросло в душераздирающие эмоции, от которых у меня перехватило дыхание.

Благоговение и изумление.

Чистая, неизменная радость.

После того как он вновь накрыл пианино черным бархатом и забрался обратно в постель, я осталась рыдать на диване, держа своих собак на коленях.

Я понятия не имею, почему он решил сыграть, однако это очень похоже на прорыв, шаг в будущее.

Я останавливаюсь на подъездной дорожке возле своего дома, чтобы забрать почту и полить цветы, как вдруг из сумочки доносится трель телефона.

Алисса:

Как прошел разговор??? Нужны подробности!

Сглотнув, я прикусываю губу. Мы с Кэлом еще не обсуждали то, что произошло между нами, если не считать нескольких лихорадочных фраз, – и это всецело моя вина. Я была так измучена, когда ехала к нему домой в воскресенье утром, что понимала: у меня не хватит сил на подобный разговор.

Я хочу спросить его о том, что мы будем делать дальше. Что это значило для него?

Почему Джолин находилась у него дома в то утро? Если они…

Нет.

Интуиция подсказывает мне, что дело вовсе не в том, о чем я подумала. Несмотря на все свои недостатки, Кэл никогда бы не сделал ничего подобного.

Я набираю ответ.

Я:

Мы еще толком не поговорили. У Кэла поднялась температура, так что я вроде как ухаживала за ним. Возможно, мы поговорим сегодня!

Алисса:

Уже лучше. Из-за этой неопределенности у меня образовывается язва. Кстати, о язвах: Данте забыл свою шапочку в моей машине. Может, ты сможешь ее вернуть?

На моем лице появляется улыбка. Алисса подвезла Данте домой, потому что он слишком много выпил, и мне стало любопытно, не случилось