Мой любимый враг - Рита Навьер

– Случайно не тот мальчик, с которым я встретил вас на лестнице в первый день? В смысле, в мой первый день.

Я почувствовала, как краснею. Это же тогда я назвала Диму красивым и сексуальным и уверила Славку, что терпеть таких не могу.

– Тот, наверное, – пролепетала я. – А ты… слышал тогда наш разговор?

Он усмехнулся. Значит, слышал.

– Ты не подумай ничего такого. Я тогда просто так Славке это сказала. Это неправда то, что я сказала.

– То есть я урод и тебе такие, как я, нравятся? – засмеялся он.

– Да нет… ну… Ты не обиделся?

– На такую ерунду? – взметнул он брови. – Нет, конечно. А этот мальчик, он тебе до сих пор нравится?

– Нет. Совсем нет.

Мы вышли на школьный двор. Постояли минуту, словно растягивая время. Мне не хотелось идти домой, но сказать об этом Рощину я не могла. У меня на этот счет архаичные взгляды: инициативу должен проявлять мужчина. И он проявил, словно опять прочел мои мысли.

– Может, пойдем в сквере посидим немного? Или тебе надо домой?

В сквере было полно народу, так что нам досталась единственная свободная скамейка на отшибе. И то как только мы присели, к нам присоседилась еще одна парочка. И почти сразу они начали целоваться. Девушка еще сначала, для приличия, хихикала: «Ну что ты? Ну не здесь же…». Но парень был настойчив: «Не могу, соскучился ужасно».

Я старалась не обращать на них внимание, но это всё равно мешало. Разговор у нас опять не клеился. Паузы становились всё длиннее. И сразу ушла легкость. Словно их дурацкие поцелуи на нас действовали. Но, наверное, да, действовали. Я чувствовала, что и от Димы исходит напряжение. Причем такое, что, казалось, воздух вокруг него сейчас искрится начнет. А потом он вдруг протянул руку и коснулся моих пальцев. Чуть погладил, затем легонько сжал, посмотрел прямо в глаза и полушепотом произнес:

– Совсем холодные. Замерзла?

Только глаза его говорили совсем о другом. Он смотрел на меня как мужчина на женщину. И какой уж там «замерзла»? От одного его такого взгляда уже стало жарко. Лицо полыхало огнем. Я облизнула пересохшие губы, и тяжелый взгляд его опустился к губам. Рощин ничего больше не делал и не говорил – только держал мою руку и смотрел, но, боже, ничего откровеннее и чувственнее я в жизни не переживала.

А потом у меня заурчало в животе! Господи, так не вовремя, так громко, так… слов не могу подобрать, до чего мне стало неловко, даже стыдно.

– Это у меня или у тебя? – спросил он.

– У меня, – призналась я смущенно.

– Намек понял, – улыбнулся он.

– Что?

– Идем.

Мы поднялись, вышли из сквера. Он больше не держал меня за руку, и я поймала себя на мысли, что мне жаль. Взял бы снова, я ведь не против. Но тут он вообще сунул руки в карманы. Вздохнув, я последовала его примеру. Мы перебежали через дорогу, прошли пару кварталов и оказались перед входом в Стейк-хаус.

– Ой нет! – запаниковала я и от страха даже выпалила правду: – У меня нет денег.

– Ты же со мной, – удивился он совершенно искренне.

– Нет, я не могу. Мне неудобно.

Дима посмотрел на меня обескураженно.

– Это же всего лишь еда. Я, кстати, тоже есть хочу.

– Не могу я. К тому же я нелепо выгляжу. – Не вынимая рук из карманов, я слегка оттопырила его толстовку.

– Оверсайз сейчас в тренде, – улыбнулся он.

В общем, я уступила. Голод не тетка. Но когда оказалась в зале, к счастью, полупустом, когда заглянула в меню, которое нам услужливо подала девушка-официант, сразу пожалела, что согласилась. За такую цену я даже проглотить ничего не смогу. Дима пару раз спросил, что я буду, услышал мое категоричное «ничего!» и в итоге сам что-то заказал. Но когда нам принесли заказанные им стейки с овощами, пришлось с грустью мысленно констатировать, что я раб своего желудка. В свое оправдание скажу, что еда была божественна. И мы снова с ним болтали обо всем и даже смеялись. Единственное, что немного мешало – это его сотовый, который под конец гудел раз за разом. Только Дима не отвечал. Один раз лишь набрал короткое сообщение и больше на телефон не реагировал, а потом и вовсе отключил.

– Я не хочу сейчас ни с кем говорить, – пояснил он. И в глазах его явно читалось: кроме тебя.

До дома он меня тоже проводил, хотя я чуть ли не умоляла этого не делать, памятуя скисшее лицо Гольца, когда тот увидел мой двор, мой подъезд. А уж Рощина наверняка и вовсе такая картина ужаснет.

Но Дима ничего не хотел слушать, довел меня до подъезда и, даже если ему что-то не понравилось, вида он не показал. Правда, к этому часу уже сгустились сумерки и замаскировали все «прелести».

Перед ем, как проститься, он вдруг коротко засмеялся и сказал:

– А знаешь, я ведь думал, что ты… немного странная.

– В каком смысле?

– Помнишь, тебя развели с перепиской в контакте? Так вот и со мной тоже провернули эту шутку. Только от твоего имени.

– Да ты что?

– Ну да. На свидание, правда, не звали, но полночи писали всякую чушь.

– Полночи? А зачем ты отвечал, если это чушь?

– Ну я же думал, что это ты…

***

Я не спала почти всю ночь, но утром встала как огурчик и в школу летела на всех парусах. И не зря. На крыльце меня снова поджидал Дима Рощин. Почти до самого звонка мы простояли с ним в фойе. А среди урока в класс пожаловал сам Ян Маркович, объявив строго:

– Бусыгина и Зеленцова ко мне!

Потом посмотрел на меня и добавил мягче:

– И ты, Татьяна.