Шанталь - Ирада Нури

До даты, приуроченной королём к моему грандиозному представлению в Версальском дворце, оставались считанные дни.

Людовик спешил, и его вполне можно было понять. Приближались холода. Надо признать, что при всем своем ослепительном блеске и гротескном лоске, гордость его величества– Версаль, так и же, как и предыдущие резиденции французских королей, был начисто лишен и малейшего намёка на комфорт. С первым же прохладным дуновением осени, как правило, замок тут же пустел.

Сам Людовик XIV, в детстве переживший тяготы и лишения в период противоборства действующей власти в лице матери Анны Австрийской, поддерживающей политику кардинала Мазарини и Фронды, пытающейся их этой власти лишить, выросший настолько неприхотливым, что не брезговал спать в кишащей клопами постели, так же, крайне не выносил здешнего холода.

Что уж тогда говорить о простых смертных, куда менее приспособленных к специфическим условиям величественного жилища, где жуткие сквозняки, хлопая дверьми, разгуливали среди великолепных мраморов, зеркал, и картин.

Придворные, вынужденные мириться с капризами короля, шли на различные ухищрения, чтобы облегчить своё становящееся совершенно невыносимым, существование. Оттого-то и появлялись время от времени всевозможные «грелки для рук», «грелки для ног», высокие ширмы и прочие приспособления, задуманные сделать пребывание во дворце не столь смертельными для жизни. Не нарушая установленного этикета, они хоть как-то спасали от стужи.

Те, из окружения короля, кому посчастливилось приобрести собственные отели вблизи королевской резиденции, считались счастливчиками, ибо у них были гораздо лучшие условия чем у тех, кто вынужден был находиться при короле постоянно. Комнаты придворных были маленькими и тесными настолько, что головой можно было касаться потолка. Во дворце не было системы отопления, способной отопить просторные залы, и в суровые зимы там было неимоверно холодно. Порой настолько, что замерзала еда, пока её несли через коридор.

Обитавшие во дворце придворные пробовали согреваться по-всякому: небезызвестная маркиза де Рамбуйе, к примеру, по слухам носила на теле медвежью шкуру; супруга маршала Люксембургского, просидела как-то всю зиму в портшезе, обложившись множеством грелок; а ещё одна, не менее славящаяся своими экстраординарными причудами дама, рискуя основательно поджариться, зимовала весь прошлый сезон в бочке, водруженной на жаровню. Но, дальше всех, пошёл придворный медик Шарль Делорм: он укладывался спать на сложенную из кирпичей печку, предварительно натянув на голову восемь ночных колпаков, а на ноги – несколько пар чулок и сапоги из бараньего меха.

Все это, конечно, не мешало соусам на королевском столе превращаться в желе; в графинах с вином звенели льдинки; набившийся в широкие трубы каминов снег стекал внутрь, заставляя пламя шипеть и постоянно гаснуть.

Придворные Людовика XIV жили, руководствуясь мотивами, которые понять очень сложно. Известнейший моралист Жан де Лабрюйер, о котором я столько слышала от Розена, и с которым просто мечтала познакомиться, так описал однажды жизнь простого придворного при дворе короля: «Этот человек может жить в своём дворце, где есть летнее и зимнее помещение, но он предпочитает ночевать на антресолях в Лувре и Версале; побуждает его к этому отнюдь не скромность. Покинуть двор хотя бы на короткое время – значит навсегда отказаться от него. Придворный, побывавший при дворе утром, снова возвращается туда вечером из боязни, что к утру там всё переменится и о нём забудут.

В этой своеобразной атмосфере, пронизанной блеском, страхом и благоговением перед своим августейшим господином, они проводят всю свою жизнь. Ничего другого для них не существует. И они готовы терпеть любые лишения, невыносимую жару и пронизывающий до костей холод, лишь бы не лишаться того, без чего попросту не смогли бы жить– лицезреть облик своего господина".

Представление и бал, должны были быть последними версальскими торжествами, прежде чем весь королевский двор переехал бы на зимовье в Тюильри или в Сен-Жермен-ан-Ле.

Разумеется, что ни о каком возвращении в дом маркиза, после воссоединения с бабушкой, не могло быть и речи. Мадам, так прямо ему об этом и заявила. Смирившись с тем, что не является больше для меня опекуном, Розен любезно согласился быть мне просто другом и наставником в дворцовых этикетах, чтобы максимально уберечь от большинства неловких ситуаций, в которые я по незнанию дворцового регламента, вполне могу вляпаться.