Я преподам вам урок! - Tommy Glub

— Маша…

Его пальцы ловят мой подбородок. Жестко, но не больно. Разворачивают лицо к себе. И мне приходится — приходится, черт возьми — встретиться с ним взглядом.

Серые глаза. Темные. Какие-то... другие. Я никогда не видела в них такого. Это не злость. Не насмешка. Что-то глубже. Опаснее.

Секунда. Две. Десять.

Он просто смотрит. Изучает. Будто пытается прочитать что-то на моем лице, найти ответ на вопрос, который не задал вслух.

А я стою и умираю. Медленно. Мучительно. От стыда. От страха. От того, как его взгляд прожигает меня насквозь.

— Дар, пожалуйста…

Что «пожалуйста»? Отпусти? Не отпускай? Я сама не знаю, чего прошу.

Он знает.

Его губы накрывают мои.

И мир исчезает.

Нет больше стены за спиной. Нет коридора. Нет ужина. Есть только это — его рот, горячий и требовательный. Он целует так, будто имеет на это право. Будто я принадлежу ему. Будто мое дурацкое признание что-то изменило.

Может, изменило?

Пальцы сами находят его волосы — мягкие, густые. Цепляются, тянут ближе. Какого черта я делаю? Какого…

Его язык касается моих губ. Легко. Вопросительно. И я открываюсь — глупая, слабая, неспособная сопротивляться. Он углубляет поцелуй, и тихий стон срывается с моих губ. Мой? Его? Уже не важно.

Руки Дара скользят вниз. По плечам, по бокам, обхватывают талию. Большие ладони ложатся на поясницу, прижимают крепче. Я чувствую его — всего. Каждую мышцу, каждый изгиб. То, как напряжено его тело. То, как сбилось дыхание.

Он хочет меня.

Эта мысль бьет в голову, и колени подгибаются.

Его бедро оказывается между моих — когда? как? — и я непроизвольно подаюсь вперед. Волна жара прокатывается по телу, от губ до самых кончиков пальцев. Дар рычит — глухо, утробно, так, что вибрация проходит через меня — и целует глубже. Жестче. Собственнически.

Это неправильно.

Это так неправильно…

И так… правильно?

Его губы смещаются. Скользят по подбородку, по линии челюсти. Находят точку под ухом, и я запрокидываю голову, открываясь. Давая больше. Язык касается кожи, зубы легко прихватывают мочку, и из горла вырывается звук — что-то среднее между вздохом и всхлипом.

— Дар...

Его имя на моих губах звучит как молитва. Как проклятие.

Стоп.

Стоп-стоп-стоп.

Что я делаю?

Руки, которые только что притягивали, теперь отталкивают. Изо всех сил. Ладони упираются в его грудь, и я — я нахожу в себе силы — отпихиваю его.

Дар отступает на шаг. Дыхание тяжелое, губы влажные, глаза совсем черные от расширенных зрачков.

И тут я вижу Яна.

Он стоит в трех шагах. Прислонился плечом к стене, руки скрещены на груди. Смотрит. Сколько он тут? Видел все?

По его лицу ничего не прочитать. Спокойный. Слишком спокойный.

Наши взгляды встречаются.

Что-то щелкает в воздухе.

Дар еще не успевает ничего сказать, как Ян отталкивается от стены. Два шага — и его пальцы обхватывают мое запястье. Тянут. Я отлепляюсь от стены и по инерции впечатываюсь в его грудь.

Другое тело. Другой запах — цитрус и что-то пряное. Другие руки — одна на пояснице, вторая поднимается к лицу.

Его ладонь ложится на мою щеку. Большой палец касается уголка рта.

Я облизываю губы. Осторожно. На них все еще вкус Дара.

Ян следит за движением моего языка. Глаза чуть сужаются.

— Тш-ш-ш, — он произносит это так тихо, что я скорее угадываю по губам. — Дыши, малышка.

— Я...

— Дыши.

Он не целует. Не требует. Просто держит мое лицо в ладонях, и его большие пальцы медленно поглаживают скулы. Так бережно. Так неожиданно нежно для человека, который обычно сводит меня с ума своей серьезностью.

— Что ты имела в виду, Маша?

Голос мягкий. Никакой насмешки. Никакого сарказма. Просто вопрос.

И это ломает меня окончательно…

Слезы катятся без предупреждения. Горячие, злые. Они катятся по щекам, и Ян не убирает руки — просто смахивает их большими пальцами. Снова и снова.

— Я... я не знаю, — всхлип рвется наружу. — Я чувствую это. Просто чувствую.

— Что именно?

— Что люблю вас, — слова выходят вместе с всхлипом. — Обоих. Это больно и неправильно, и я не должна… господи, я не должна вас любить!

Голос срывается на крик. Или на хрип. Тело трясется, и я не знаю, от холода или от истерики.

— Вы… ваша семья… мой отец… — мысли путаются, вылетают обрывками. — Я должна вас ненавидеть. Я хотела… Я пыталась! Но я не могу. Не могу, понимаешь?

Кулаки колотят по его груди. Слабо, бессмысленно. Он даже не морщится.

— Это неправильно. Все это — неправильно. Вы оба… и я… и то, что я чувствую… Я не должна!

Еще удар. Всхлип. Слезы заливают лицо.

— Но я люблю, — шепот. — Я люблю вас, и мне от этого хочется выть. Потому что это предательство. Предательство всего. Папы, мамы, себя самой…

Голос ломается.

— Но я не могу иначе.

Тишина.

Только мое рваное дыхание. Только стук сердца в ушах. Только руки Яна, которые все еще держат мое лицо.

Я поднимаю глаза.

Встречаю его взгляд — темный, нечитаемый.

Они молчат.

И я не знаю, что страшнее — это молчание или то, что я только что сказала вслух.

36 глава

Не могу больше ничего сказать. Не могу даже вдохнуть — его тело снова прижимает меня к стене с такой силой, что я чувствую каждый удар его сердца. Или это мое? Уже не разобрать.

— Ян...

— Нет. — Его пальцы вдруг оказываются на моем подбородке, приподнимают лицо, заставляя смотреть ему в глаза. — Повтори.

В полумраке коридора его зрачки расширены так, что серая радужка почти исчезает. Там что-то горит — голод, ярость, отчаяние? Все сразу?

— Я не…

— Ты сказала, что любишь. — Его большой палец скользит по моей нижней губе, и я забываю, как дышать. — Как давно?

Интересно…

Вопрос, на который у меня нет ответа. Вопрос, который разрывает меня изнутри.

— Не знаю… — шепчу я, и это звучит как признание в преступлении. — Я сама не понимаю, как давно началось это…

Тишина.

А потом — его губы. Жесткие, требовательные, почти жестокие. Он целует меня так, будто хочет выпить до дна, будто хочет стереть само воспоминание о ком-то другом. Мои руки сами находят его плечи, пальцы впиваются в ткань рубашки.

Это неправильно. Все это — так неправильно.

Но я отвечаю. Боже…

— Нет… Не так.

Голос Яна разрезает темноту.