Foxy. Год лисицы - Анна Михальская

Пока лифт возносил меня на верхний этаж «Зоны К», с небес на землю, от снежинок остались только капли на пальто. Не успела я закрыть за собой дверь, как в пустой квартире зазвонил телефон. Трубка лежала где-то в Сашкиной комнате, но я успела. Это была моя девочка. «Дочка», как называл ее сын, – ласково, без иронии.

Я позвала ее к себе – делать уроки и немного позаниматься английским. Язык я знала достаточно – спасибо бабушке с дедом, спасибо матери. «Третья школа» мне в этом не слишком помогла.

Сначала я усадила девочку за Митин письменный стол – у меня своего никогда не было, ни здесь, ни на даче, ни вообще в жизни. В квартире стариков на набережной оставалось целых два, но я не могла занять ни бабушкин, ни дедов. Не знаю, почему. Что-то в них крылось, в этих простых столах из потемневшего дуба, – души, наверное. А я привыкла сидеть на кухне. Или лежать на диване с ноутбуком. Моей душе негде будет поселиться – ей нужно дерево, что умеет оставаться живым и после смерти, а не материнская плата.

Потом мы пили чай, и я проверяла английские упражнения моей девочки. Ее мешок – помутневший пластиковый мешок с мелкими карамельками – куда-то исчез. Это был хороший знак. Вообще все было хорошо. Очень, очень хорошо. Только плохо.

И несколько раз мне приходилось подходить к окну, чтобы скрыть слезы. Они не капали: наворачивались на глаза и сразу пропадали. Внизу сквозь снежную завесу смутно виднелись два ряда высоких туй, между ними – узкий прямоугольник мелкого, по пояс, бассейна – Митя залезал в него мальчишкой, несмотря на запреты. А потом и Сашка… Дальше… Дальше, в провале за рекой, лежала Москва, где-то темнел купол храма, но его не было видно. Рядом с ним железная крыша покинутого мной дома моих стариков звенела от ветра, но мне ее не было слышно. А неподалеку от старого дома, в переулке, сидел за ужином в кругу своей семьи мой любимый, но я не хотела думать об этом.

Вдруг в дверь позвонили. Я пошла открывать Сашке. Но на пороге стояли двое. Отец девочки, помолодевший лет на двадцать, не меньше, рядом с ним – милая молодая женщина. Она тесно держала его под руку. В полутьме коридора их глаза сияли.

– А это Аля, – серьезно сказал счастливый отец. – Моя любовь. Познакомься, Лиза. Вот, зашли за дочкой. Спасибо тебе. – И он засмеялся.

Потом мы пили чай вместе. Аля была прелесть. И она все знала. Знала, что кодироваться ему больше нельзя. Знала, на что идет. Просто она была верующая. На ней была длинная темная юбка, а платок с волос она так и не сняла – только стряхнула снег и повязала снова. «Господи, – подумала я. – Дай-то Бог». И почему-то подумала: зря сомневаюсь. Дал уже. За что, почему – неведомо, а вот дал же.

Поговорили немного, и дверь за ними наконец затворилась. Я снова подошла к окну на кухне и снова стояла, вглядываясь во мрак, туда, где огни за рекой мелкими иглами света пронизывали снежный полог. Слезы лились по щекам, и не для кого было их вытирать.

Когда в дверь снова позвонили, я обрадовалась. Теперь уж точно Сашка. Пробегая по коридору, в ванной провела по лицу полотенцем.

На пороге стоял Митя.

– Привет, – сказал он. И посмотрел на меня в полутьме.

– Привет, – ответила я. Голос у меня был какой-то плоский. – А где рюкзак?

– А я вещи там оставил. Я ненадолго. Приехал тебя повидать.

– Ненадолго?

Пока он мылся, переодевался, пока я кормила его, пока пили чай, руки у меня дрожали, а вот слезы высохли. Почему – без вещей? Почему – «ненадолго»? Обычно перерывы в наблюдении за волками длились не меньше двух недель. За это время Митя еле успевал справиться с московскими делами, и то кое-как. И что это значит – «меня повидать»? Такого от Мити я никогда не слыхала. Настала ночь, и позвонил Сашка. Только предупредить, что остается ночевать у друга, здесь же, в общежитии главного здания.

– Нет, – сказал Митя, увидев, что я стелю ему в кабинете. – Я же сказал: тебя повидать.

И лег рядом. Выключил свет. Только около незанавешенного окна виднелись контуры предметов. Мегаполис не засыпал никогда.

Митя обнял меня. Я отодвинулась.

– Ну ты, – сказал он, как в давно минувшие времена. – Ну ты, Лиска. Иди ко мне. Не горюй. Давай все-таки вместе. Прости меня. – И он приподнялся на локтях, чтобы заглянуть мне в глаза. Но было совсем темно.

Я опять заплакала.

– Не надо, Лиза. – И он прижался ко мне всем телом. – Давай еще раз попробуем… – И я почувствовала на губах его губы. Вялые, усталые, как осенние, побитые морозом листья. Весь он, все его тело было такое. Сердце мое сжалось от жалости. Я поняла, что ничего не смогу для него сделать. Пробовать бесполезно. Не получится. Он не хотел меня, да и ничего не хотел. Никого не хотел – это я знала наверное. И мне показалось, что происходит что-то греховное, что-то ужасное. Будто он мой брат. Нет, скорее сын. И стало страшно.

– Нет, – сказала я твердо. – Нет, Митя. Я не могу. Тебе нужно отдохнуть. Ты устал.

– Я ничего такого не делал, – ответил он. – Я тебе не изменил. Пробовал, но ничего не вышло. Так, чепуха какая-то. Там все кончено. Навсегда, Лиза.

– Всегда говори «навсегда».

– Нет, правда. Я приехал попробовать.

– Попробовать?! – Я уже не плакала. Мне стало холодно. Так холодно, что слезы мерзли.

– Поговорить с тобой. Как мы будем жить? Ты у меня единственный близкий человек. Ты и Сашка. Больше у меня никого нет.

– А разве тебе кто-нибудь нужен?

– Вы нужны.

– Нет, – сказала я печально. – Я чувствую, что нет. Может быть, пока нет. Но сейчас не нужны. По-моему, что тебе нужно, так это пожить одному. Ты сам себя не обманывай, хорошо?

– Я не обманываю.

– Ну так говори правду. А это неправда. Нет. Давай спать. А утром поедешь к волкам. Поживи там один. Я не обижусь. Подумай. Как все было. Отчего это все. Как все может быть. Что тебе на самом деле нужно. Чтобы это было правдой – то, что ты сам себе скажешь. А потом уж мне. Когда приедешь.

– Ладно, – еле слышно проговорил Митя. Голос был тусклый. И сердце мое опять сжалось. – Давай в самом деле спать. Я, кажется, устал. Переутомился, потому ничего и не выходит. В постели то есть. И вообще… Знаешь, напряжение такое… Невыносимое… Лучше, может, и впрямь одному пока…

– Сашке привет, – сказал он утром. И дверь за ним закрылась. Как всегда.

* * *

Жестокий месяц. Сладостный месяц, когда луна медовым сгустком желания плывет в прозрачной синеве и далеко, звонко несется над полями призывный лай.

Этот единственный в мире звук рождается глубоко в утробе дикой тоской и восторгом, и волнение спазмом перехватывает горло, но волна чувства так сильна, так неудержима, что внезапно прорывает эту преграду и размыкает пасть, и вот резкий, будто удар хлыста, золотой всплеск звука проносится над рекой, по оврагам, над полянами и круто взмывает к верхушкам елей, к самому медовому глазу луны.