Сашенька - Саймон Себаг-Монтефиоре

Не успела Лала и порог переступить, как Ариадна, ослепительная в бело-голубом матросском костюме, провела ее в детскую, где спала чудесная малышка.

— Вот! Voila la bebe![7]— произнесла Ариадна на смеси скверного английского с французским. — Я чуть не умерла при родах. Больше никаких детей. Я сказала Самуилу: теперь я заслужила пожить немного для себя! Она непослушная, неблагодарная, неуправляемая девчонка. Если вам удастся ее хоть немного обуздать, миссис Линтон…

— Льюис, Одри Льюис, мадам.

— Да-да… что ж, она в вашем распоряжении.

Лала закрыла дверь, склонилась над кроваткой и с восхищением вгляделась в спящую девочку. Ей самой исполнилось тогда восемнадцать, девочка была не намного младше ее. Врачи в Лондоне сказали Одри, что она не сможет иметь детей, поэтому она мгновенно, всей душой полюбила Сашеньку. Малышка, похожая на пухлого ангелочка с серыми глазками и белокурыми волосами, с не по годам упрямым и бесстрашным выражением лица, открыла глаза и улыбнулась Одри. Они сразу подружились.

И ребенок и гувернантка настолько нуждались друг в друге, что Лала заменила Сашеньке мать, стала ей настоящей матерью. А как они катались на лыжах и санях зимой! Как ездили на автомобиле, а летом на даче собирали грибы-ягоды! Как смеялись!.

Цейтлины постоянно переезжали: из Одессы в Петербург, оттуда — в Баку и Тифлис. Ездили поездом — первым классом. Во время этих переездов Лала выучила русский язык.

В Баку они останавливались во дворце, который отец Цейтлина построил на манер французского замка; они прогуливались по набережной, поросшей камышом, где бродили вооруженные телохранители в фесках, умело управляясь с берданками. В Одессе они жили в гостинице «Лондонская» на Приморском бульваре, как раз над знаменитой Потемкинской лестницей.

Лала все свободное время проводила в кафе на Дерибасовской. Но сердце англичанки покорила Грузия.

* * *

В Тифлисе — весна, в чарующем Тифлисе, в столице Кавказа, что стоит на полдороге между нефтяными скважинами Цейтлина в Баку на Каспии и нефтяными танкерами в Батуме на Черном море.

В Грузии Цейтлины арендовали особняк разорившегося грузинского князя. К дому вела мощеная тропинка вдоль крутых склонов Святой горы.

Сюда частенько захаживали русские полковники и армянские миллионеры. Ариадна приветствовала их смехом, стоя на балконе в зарослях виноградника, в темноте поблескивали ее жадные белые зубы и темные глаза.

Ариадна больше в детскую не заходила. «Льюис и ребенок путешествуют с багажом», — говорила она.

Но сам Цейтлин, несмотря на занятость, бывал в детской и, казалось, предпочитал заглядывать туда чаще, чем в будуар супруги, где было полно офицеров и чиновников в сюртуках и цилиндрах, в сапогах, мундирах с погонами и орденскими лентами. В те дни детьми принято было восхищаться в гостиных и тут же уводить, но Цейтлин души не чаял в своей Сашеньке, он снова и снова целовал ее в лобик.

— Мне пора идти работать, — извинялся он. — Но ты такая сладенькая, милая Сашенька. У тебя щечки как персик, так и съел бы!

Как-то вечером, в редкий выходной, Лала надела свое лучшее платье, взяла зонтик и пошла прогуляться по главному проспекту мимо белого дворца наместника, где, как она слышала, Ариадна шокировала жен офицеров своим низким декольте и безумными танцами, от которых на ее плечах выступал пот. На улицах Тифлиса пахло сиренью и ландышами. Она, направляясь к Ереванской площади, миновала театры, здание оперы, особняки.

Лалу предупреждали, чтобы она была осторожна на площади. Вскоре она поняла почему: на шумных, грязных боковых улочках было не протолкнуться среди турок, персов, грузин и воинственных горцев в самых ярких и диких нарядах. Носильщики и водоносы волокли свои тележки.

Офицеры прогуливались с дамами, но ни одна женщина не совершала моцион одна. Не успела Лала и шагу ступить, как ее уже окружила разноголосая толпа мальчишек и коробейников, все наперебой предлагали свои товары: ковры, арбузы, тыквенные семечки, лобио.

Между водоносом-персом и мальчишкой-грузином вспыхнула драка, чеченец выхватил кинжал. Было часов семь вечера, но стояла дикая жара. Только Лала поддалась панике, как толпа расступилась и девушку втянули в фаэтон.

— Миссис Льюис, — сказал Самуил Цейтлин, одетый в английский спортивный пиджак и белые брюки, — очень смело, но и очень безрассудно с вашей стороны прийти сюда одной. Хотите посмотреть армянский базар? Одинокой даме там небезопасно, но очень интересно. Поедете со мной?

Одри заметила, что он держит трость с набалдашником в виде головы волка.

— Благодарю, но я лучше вернусь к Сашеньке.

— Мне отрадно, миссис Льюис, что вы так печетесь о моей единственной дочери, но с ней ничего не случится, если она часок побудет с Шифрой, — сказал Цейтлин. — Согласны? Тогда давайте прогуляемся. Со мной вам нечего бояться.

Цейтлин помог ей забраться в фаэтон, и они окунулись в вертеп. Грузинские мальчишки предлагали грузинскую еду, персы в фесках разливали воду из бурдюков; мимо прогуливались русские офицеры в галифе и мундирах с золочеными пуговицами; черкесы с саблями и патронташными сумками соскакивали со своих гнедых лошадей. Кричали водоносы: «Холодная вода! Холодная вода!», пьянил запах свежего хлеба, готовящихся овощей.

Цейтлин повел ее по крутым аллеям и темным уголкам базара, где пекли лаваши, армяне продавали ковры, татары — шербет; в задних комнатах сновали закутанные женщины, иногда они становились на колени на персидские ковры и молились Аллаху; старик еврей играл на шарманке.

Когда они гуляли, Лала взяла Цейтлина под руку — это показалось вполне естественным. В маленьком кафе у лотка с пряностями он купил ей ледяного шербета и бокал белого грузинского вина, прохладного, благоухающего, играющего на солнце.

Вечерело. Раскаленные улицы пахли горячими хачапури и армянским шашлыком, с балконов доносился звонкий женский смех, по мостовой цокали копытами лошади, было людно и таинственно. В темноте к ней прижимались мужчины. От выпитого вина кружилась голова.

Она промокнула платком лоб.

— Наверное, нам пора возвращаться домой.

— Но я вам еще не показал старый Тифлис, — запротестовал он, ведя ее вниз к подножию холма по маленьким извилистым улочкам со старыми домиками, окруженными пышными зарослями кустарника, с покосившимися балконами, оплетенными старым виноградом. На улицах не было ни души, будто они с Цейтлиным оказались в каком-то другом мире.

Коротким массивным ключом он отпер старые ворота. Появился старик сторож с окладистой бородой и дал Цейтлину фонарик.

Они оказались в заброшенном саду, утопающем в густом темном винограднике и зарослях жимолости, которая, казалось, источала дурманящий аромат.

— Я намерен купить этот дом, — сказал Цейтлин. — Напоминает замок из готического романа, правда?