С Новым годом, с новым счастьем! - Кэтти Уильямс

В комнате повисло тягостное молчание, а потом он опустился рядом с ней на диван, подмяв своей тяжестью подушки.

– Побег – поступок трусов, – сказал Доминик, но уже без прежнего гнева.

– Может быть, они посчитали, что это единственный путь спасти их любовь от тебя.

– Я же не чудовище.

– Значит, ты здорово притворялся.

– Я тебя пугаю? Ты могла бы поступить так же, как они?

– Не знаю, – отозвалась Кэтрин, лишь сейчас заметив, как тиха, как темна и безмолвна комната. – Тебе нужно было в какой-то момент дать ей свободу, – добавила она, чтобы нарушить молчание. – Тебе никогда бы не удалось прожить за нее ее жизнь, выбрать ей мужа, а если бы и удалось – не факт, что твой выбор был бы верным.

– Другими словами, ты считаешь, что мне нужно со всем этим смириться.

– И быть любезным.

Он приподнял брови, как будто показывая, что это уж слишком, но не произнес ни слова.

– Ну а теперь, – вставая, добавила она, – поскольку пользы от меня больше никакой, ты не мог бы подбросить меня домой? Или же я просто поймаю такси. – Она посмотрела на часы и обнаружила, что время перевалило за час. Одному Богу известно, сколько придется ловить такси.

– Я не могу тебя довезти, – объяснил Доминик. – Клэр спит наверху одна. Воспользуйся лучше спальней для гостей. Рубашку я тебе дам.

Что ж, вполне разумно, но предложение привело ее в такой ужас, как будто он попросил ее устроить стриптиз с танцами прямо на мраморном столе посреди гостиной.

– Слишком много хлопот, – с трудом шевельнула она побелевшими от страха губами. – Кровати, наверное, не застелены. Нет, правда, проще вызвать такси.

– В доме восемь спален, – тихо сказал Доминик, – и во всех кровати застелены.

– О! – Она заставила себя изобразить улыбку благодарности. – Ну, в таком случае конечно. – А что еще она могла сказать?

Он проводил ее в спальню для гостей на третьем этаже, исчез на несколько минут и возник снова с рубашкой и полотенцем в руках.

– За Клэр по утрам заезжает мама ее школьной подружки. Вряд ли ты захочешь поехать с ними, так что я подкину тебя домой по дороге к себе в офис.

– Очень мило с твоей стороны, – слабым голосом отозвалась Кэтрин, стискивая в пальцах рубашку и полотенце.

Она подождала, пока он спустился на второй этаж, а потом быстро и беззвучно переоделась в его белую рубашку, закатав рукава. И утонула в ней. Рубашка доходила ей почти до колен, и Кэтрин, посмотрев в зеркало, сама себе показалась худеньким мальчишкой-беспризорником.

Кэтрин и раньше надевала его рубашки. В Лондоне, когда они любили друг друга, она часто разгуливала в них по его квартире, готовя завтрак, и ее смешило, что он поминутно возникает рядом, чтобы ее обнять.

Она заморгала, стараясь прогнать образы прошлого, а потом быстро забралась в постель, уверенная, что не сомкнет глаз, потому что он так близко, всего лишь этажом ниже. И все же мгновенно провалилась в глубокий сон.

Когда она в следующий раз открыла глаза, в комнату пытался пробиться слабый серый свет зимнего утра, а на краю ее кровати сидел Доминик и смотрел на нее.

– Я принес тебе чаю, – сказал он, и она поспешно приподнялась и села, чувствуя себя голой под его взглядом.

– Который час?

– Начало десятого.

– Не может быть… – простонала она.

– Я заглянул к тебе часа полтора назад, но ты так сладко спала, что мне жаль было будить тебя.

Шторы были все еще плотно задернуты, и Кэтрин об этом пожалела, потому что мгла в комнате казалась призрачной, туманной и странно-тревожной.

– Ты опоздаешь на работу? – безо всякой связи сказала она.

Он пропустил ее слова мимо ушей. Вместо ответа он произнес:

– Я хочу извиниться за вчерашний вечер. Я даже не подумал о том, что ты, должно быть, ужасно переживаешь из-за поведения Дэвида. Пусть вы и не любовники, но ведь твоя надежда на будущее с ним была убита тем письмом на пороге.

Его слова оказались настолько неожиданными, что она, сама не зная почему, чуть не расплакалась.

Мои надежды на счастье, думала она, были убиты в тот день, когда ты швырнул кольцо в пруд в Риджентс-парке.

Не в силах говорить, она опустила глаза на свои руки, сжимавшие одеяло.

– Ты в этой рубашке совсем как ребенок, – мягко произнес он, и, когда она снова подняла на него взгляд, все вокруг вдруг закачалось и поплыло. Что-то появилось в его лице, какое-то выражение, которого она не могла определить, какое-то намерение, которое она силилась понять.

Как зачарованная, смотрела она на него и ждала – ждала его следующего движения, ждала поцелуя. Она знала: он будет, этот поцелуй.