Грешники - Алексей Чурбанов

Про Петербург, в отличие от других благословенных мест в мире, не всякий скажет, что город прекрасен в любое время года. В ноябрьские дождь и темень кажется, что душа покинула его вместе с солнцем, осталась лишь пустая оболочка, не спасающая более от ветров, дождей, наводнений, снежной крупы и прочей здешней напасти. Внешняя городская жизнь теряет самоценность и превращается в обязанность, уступая место внутренней, менее заметной, но не менее напряженной жизни. В каждом втором особняке центральной части Петербурга имеется концертный зальчик, где даром или за небольшую плату выступают какие-нибудь камерные оркестрики, театральные труппы, хоры, солисты, известные и не очень. Открыто множество мелких выставок и вернисажей. Процветает духовная эклектика дворцов культуры, где слушают лекции, учатся музыке, танцуют, занимаются восточными практиками и изучают языки. Эта густота небрендовой культурной жизни характерна, конечно, не только для мёртвого сезона, но именно в нём она приобретает максимальную концентрацию, не будучи разбавленной массовостью уличной и парковой тусовки.

Большинство горожан считают, что ноябрь нужно просто «пережить», но находятся и певцы питерской поздней осени. Это романтически настроенная часть студенческой молодёжи — мальчишки и девчонки, целующиеся обветренными губами где-нибудь на Университетской набережной после последней пары; это фотохудожники готически-депрессивного толка, для которых пойманная в объектив сгорбленная черная фигурка с надувшимся от ветра зонтом на пустынной Дворцовой площади олицетворяет сущность и философию всей нашей бренной жизни. Обычные же люди спешат, спешат домой с ветреных ноябрьских улиц, и лишь случайно, походя, кинув взгляд в темноту канала, увидят страшно близкую к ногам, хлопающую по последним гранитным ступеням ледяную воду, и вместо страха почувствуют восхищение и причастность к не обузданной за триста с лишнем лет стихии. Это записывается кодом в душе каждого питерца, и из этого складывается кому-то близкий и понятный, а для кого-то холодный и закрытый образ типичного жителя нашего города. А чего ж не быть холоду-то и закрытости в характере живущих всю жизнь по щиколотку в болотной воде и в обрамлении холодного камня!

Шажкову рассказывал приятель-москвич о том, что его потрясло при первом посещении Петербурга. В час пик спустился в метро на станцию Нарвская и с удивлением обнаружил безлюдный перрон и полную тишину. Радуясь, что повезло и поедет свободно, завернул за колонну и тут же упёрся в спины людей, ждущих поезда вдоль всей платформы — молча!

Но вернёмся к сезонным метаморфозам.

Зим в Питере в последние годы как таковых не было, поэтому про них и сказу нет. Февраль разве только помянуть тем, что он, хоть и малоснежный, но, как и в прежние времена, пронизывает до костей. Март — ещё не весна, а лишь предтеча: пара-тройка лишних солнечных дней — и только. Всё начинает меняться в апреле. Исчезает снег, ветры на невских набережных приобретают неповторимый аромат открывшегося ото льда моря, и солнечное тепло начинает доставать до тела сквозь тёмный синтепон. Строго говоря, не всё так благостно и в апреле, особенно если весна дружная и снег сходит скоро. Открывающийся слой мусора и собачьих фекалий поражает воображение, убирают, впрочем, быстро, а что не успеют убрать — то превращается в пыль, которую носит по улицам игривый весенний ветер и которая шлейфами тянется за трамваями, и так до первого приличного дождя. В это же время появляются жёлтые цветы, сначала на свалках и в самых мусорных местах, а также сонные бабочки-крапивницы на солнечных сторонах улиц.

Настоящая красота рождается в конце мая и живёт весь июнь. Вот здесь — не зевать. Каждый день — откровение, каждая ночь — на вес золота. Фотографировать не надо, всё равно не передать полу— и четвертьтонов ночных закатов на Неве и каналах. Нужно просто быть здесь.