Руфь - Элизабет Гаскелл

— Никакой, — твердо ответил брат. — Чем больше я размышляю об этом, тем более убеждаюсь, что прав. Никто, — продолжал он, и легкий румянец пробежал по его щекам, — не может чувствовать большего отвращения к распутству, чем я. Даже ты скорбишь о грехе этого молодого создания не больше моего. Разница между нашими позициями состоит в том, что ты смешиваешь грех с его последствиями.

— Я не знаю метафизики.

— Мне кажется, что я толкую не о метафизике. Мне кажется, если воспользоваться как следует настоящим случаем, то все ростки добра, которые есть в ней, могут разрастись до высоты, известной одному Богу. Все же преступное и греховное поблекнет и исчезнет в чистом сиянии ее ребенка. О Боже, вонми моей молитве: да начнется сегодня искупление ее вины! Помоги нам обращаться с ней в духе любви Твоего Сына!

Глаза его были полны слез. Он едва ли не дрожал от избытка чувств. Мистера Бенсона приводило в отчаяние то, что его горячие убеждения никак не трогали сестру. Но на самом деле она была тронута. Он прилег в изнеможении, а мисс Вера просидела неподвижно с четверть часа или больше.

— Бедный ребенок! — сказала она наконец. — Бедный, бедный ребенок! Сколько еще ему придется бороться и страдать. Помнишь Томаса Уилкинса? Помнишь, как он бросил тебе в лицо свое свидетельство о рождении и крещении? Он не захотел поступить на работу. Он отправился в море и утонул только для того, чтобы не признаваться никому в своем позоре.

— Помню. Я часто его вспоминаю. Бедняжка должна научить своего ребенка полагаться на Бога, а не на мнение людей. В этом ее покаяние и наказание: она должна приучить ребенка жить, ни на кого не надеясь.

Мисс Бенсон высоко ценила бедного Томаса Уилкинса и горевала о его преждевременной кончине, воспоминание о нем смягчило ее.

— Впрочем, — заметила она, — ведь это можно и скрыть. Ребенку незачем знать, что он незаконный.

— Каким образом? — спросил брат.

— Мы пока мало знаем о несчастной. В этом письме сказано, что у нее нет родных. Значит, она может переехать туда, где ее не знают, и выдать себя за вдову?

Это был большой соблазн! Перед мистером Бенсоном открывалось средство избавить бедного, не рожденного еще ребенка от страшных испытаний. Средство, которое ему самому и не приходило на ум. Это решение позволяло определить судьбу матери и ребенка на годы вперед, и он был готов его принять ради других. Сам мистер Бенсон чувствовал, что у него достаточно мужества, чтобы не бояться правды. Но здесь речь шла о крошечном беспомощном младенце, который должен явиться в этот жестокий, хищный мир, и ради него хотелось избежать трудностей. Мистер Бенсон даже забыл собственные слова о том, что покаяние и наказание матери состоит в том, чтобы научить ребенка жить, мужественно и твердо вынося последствия ее нравственной слабости. Теперь перед ним рисовалось только страшное выражение лица Томаса Уилкинса, глядящего на позорное слово в своей метрике — слово, которое накладывало клеймо и делало его изгоем между людьми.

— Как же это устроить, Вера?

— Прежде надо узнать многое из того, о чем она одна может нам рассказать, а потом уже решать, как все устроить. Но конечно, это самый лучший выход.

— Может быть, — ответил брат задумчиво, но уже не столь решительно.

На этом разговор закончился.

Когда мисс Бенсон вошла к Руфи, та по обыкновению тихонько отодвинула полог. Больная ничего не сказала, но по ее взгляду было ясно: ей хотелось, чтобы мисс Бенсон подошла к ней поближе. Мисс Вера подошла и встала возле больной. Руфь взяла ее руку и поцеловала. Потом, словно утомленная этим легким движением, быстро заснула.

Мисс Бенсон взялась за работу и принялась раздумывать о словах брата. Она не была убеждена до конца, но была смущена и относилась теперь к бедной девушке гораздо мягче.