Лавка запретных книг - Марк Леви

Шагая по бульвару, Митч отмахивался от внутреннего голоса, нашептывавшего, что он собрался совершить непростительную глупость, что у него только что произошла многообещающая встреча, что Анна отличается от всех женщин, которых он когда-либо знал, что он разглядел в ней целый мир, о существовании которого раньше не подозревал, и что куда разумнее было бы безумно рискнуть ради нее, а не удовлетворять свое чувство мести. Но внутренний голос был недостаточно громок, чтобы он внял ему, а не сжигавшей его жажде отомстить.

Чтобы не попасть в объектив камеры, висевшей над шлагбаумом паркинга, он вошел во Дворец правосудия, пересек вестибюль и спустился на нужный ему подземный этаж по лестнице.

В этот раз парковка показалась ему более мрачным местом, чем в начале недели, когда он побывал здесь впервые. Судя по его часам, до акции оставалось пятнадцать минут. За двумя колоннами рядом с машиной Салинаса было удобно прятаться. Митч выбрал ту, что ближе к седану, чтобы при его появлении Салинасу некуда было деваться.

Он достал из внутреннего кармана пиджака раздвижную дубинку, захваченную из магазина. В сложенном состоянии она не превышала длиной пятнадцати сантиметров, но стоило только ею махнуть – и она полностью раздвигалась. Таким оружием можно было сломать бедро, колено, ключицу или руку, свернуть челюсть, а удар по почкам или по затылку вообще мог оказаться смертельным. Митч крепко сжал рукоятку дубинки, спрятался за колонной и стал ждать.

Через десять минут появился прокурор в темно-синем костюме, с портфельчиком, торопящийся к своей машине. Митч раздвинул свою дубинку. До слуха Салинаса донесся металлический звук, он остановился и стал озираться.

– Кто здесь?

Митч затаил дыхание, у него взмок лоб, рубашка прилипла к телу. Салинас прошел мимо колонны, за которой он стоял, и подошел к машине.

В тот момент, когда нужно было нанести удар, у Митча страшно зашумело в голове, он даже испугался за свои барабанные перепонки; то же самое с ним происходило, когда Сержант ломал ему в тюрьме ногу, осыпая его ударами; с тех пор этот невыносимый шум часто его мучил.

Прокурор отпер машину и распахнул дверцу. Митч задыхался, он не мог шелохнуться.

Когда заработал двигатель машины, он сложил дубинку и убрал ее в карман. Машина с шуршанием колес тронулась с места.

Это была всего лишь отложенная партия. Настанет день, когда за Салинасом все же явится смерть, и он познакомится с предсмертным ужасом.

17

Сукин сын

В семь часов вечера Анна постучала в металлическую штору книжного магазина. Вместо черного плаща на ней теперь было светлое пальто, каштановые волосы заколоты на затылке, на плече большая холщовая сумка.

– Вы забыли о нашей встрече? – спросила она.

– Нет, почему вы спрашиваете? – удивился Митч, открывая ей дверь.

– У вас мрачный вид. – Она сделала пируэт. – Так ведь лучше?

Митч заколебался.

– Не бежевом меньше видна пыль, разве нет?

Он видел только ее сияющую кожу, радостную улыбку, огромные глаза, дарившие желание жизни и свободы. В этот момент до него дошло, как велика ее власть над ним. Салинас вливал в его жилы яд ненависти и гнева, Анна служила противоядием.

Они вышли на набережную, как договаривались. Воздух был теплым и ласковым, небо алело, хотелось, чтобы так было всегда. Митч был бы совершенно счастлив, если бы знал, что сказать, как поддержать разговор, даже самый непритязательный. Но и молчание, в котором проходила их прогулка, было захватывающим.

– Я не знаю, о чем говорить, – пробормотал он, не выдержав. – Наверное, вам со мной скучно. Я чувствую скованность в обществе…

– Женщины? – подсказала Анна.

– Малознакомого человека.

Анна нашла в этом ответе смирение, которого не хватало многим мужчинам.

– Я тоже. Но трудно узнать друг друга, если все время молчать. Давайте, начну я. Что надоумило вас стать владельцем книжного магазина?

– Мать-переплетчица и отец-печатник, не выпускавший из рук книгу. Он заразил меня своей страстью, научил странствовать по воображаемым мирам, встречать там тех, с кем не бывает одиноко. У него была мания заимствовать фразы у героев книг; я думал, что он делает это специально, но сейчас я сам грешу тем же самым, не отдавая себе в этом отчета. Никакое другое занятие не сделало бы меня таким счастливым. Я стал торговать книгами, чтобы делиться с другими тем, что сам испытываю, открывая страницы. Набираться новых идей, пронзать эпохи, открывать цивилизации, проникать в чуждый образ мысли – это как… – Он запнулся, поняв, что ему очень нравится пальто Анны, – …как бесконечно продлевать магию детства. Читая, я открываю себя миру.

– Напрасно вы считаете себя скучным, только что вы наговорили вещей, которые мне никогда не удавалось сформулировать, чтобы выразить то, что я чувствую на кухне.

Анна подошла к скамейке, с которой можно было любоваться рекой, поставила на землю сумку и достала из нее приборы, скатерку, которую расстелила между ними, две чашки, пластмассовый контейнер, сверток в фольге, термос. Первым делом она открыла контейнер с чем-то разноцветным, такого блюда Митч никогда не видел и не нюхал.

– Я замучилась с этим рецептом, – призналась она. – Это что-то среднее между индийским дхалом и вегетарианским карри. Скажу без лишней скромности, оно близко к совершенству, а все благодаря молотому миндалю. – Сказано с таким видом, словно она разгадала величайшую кулинарную загадку всех времен.

Анна зацепила кусочек своей вилкой и поднесла к губам Митча. Ободренная выражением блаженства на его лице, она стала со страстью объяснять, какая замысловатая химия потребовалась для получения этого сочетания структур и вкусов, как она измельчала овощи, в каком порядке их тушила, как продуманно добавляла специи на определенных этапах приготовления, не забывая о миндальном порошке и поддержании постоянной температуры. Митч чувствовал себя в сердце вдохновившего Анну города Удайпура. Бродил вместе с ней по улочкам, останавливался у прилавков огромного рынка под открытым небом, пока она выбирала все необходимое; потом, когда ее корзинка наполнилась, они спустились к озеру Пичола, о котором он читал подростком – в пятнадцать лет пережил свой «индийский» период протяженностью в год. Немного погодя Анна разлила по чашкам ароматный чай, развернула фольгу и разрезала на две части шоколадный пирог. Уже опускалась ночь, и ей пришла мысль забраться на утес, чтобы полюбоваться последними отблесками солнца на воде. Митч пошел за ней, подъем был крутой, и он остановился на полпути.

– Поднимайтесь, я вас догоню, – сказал он, растирая себе ногу.

– Болит?

– Не очень, только при высокой влажности воздуха. Особо жаловаться не приходится.

– Меня не обманешь,