Хищное утро - Юля Тихая

— Вы можете заполнить самостоятельно, если вам так будет удобнее, — предложила я, — либо мы можем уже сейчас всё обсудить, я возьму на себя конспектирование.

Ёши смотрел на меня так, как будто я не разговаривала с ним о семейной жизни, а только что кинула в кипящий котёл новорожденного ребёнка, демонически хохоча и пританцовывая. Я выдержала этот взгляд с честью.

Наконец, он хмыкнул и углубился в бумаги, периодически перекладывая верхние листы под низ стопки. Я сидела за столом и механически щёлкала сшивателем.

— «Режим половой близости», — с выражением зачитал Ёши, дойдя, очевидно, до одиннадцатого раздела, — «по репродуктивной необходимости».

— Это моё предложение, — пояснила я, поскольку поленилась дублировать шапку таблицы на все листы. — Принципиальные для меня пункты я выделила красным подчёркиванием…

Он посмотрел на меня поверх бумаг и пробежал пальцем по строчкам.

— «Приемлемые формы околосексуальных, около в скобочках, взаимодействий с третьими лицами». Вижу крестик напротив «пенетративного полового акта» и галочку у «объятий в социальной среде», а также плюс, косая черта, минус в строке «поцелуй длиннее двух секунд и-или с задействованием слизистых». Задействованием, потрясающе. Опять же, красным ничего не подчёркнуто. И почему-то в списке нет стриптиза.

— Допишите.

Я протянула ему ручку. Ёши взял — наши пальцы на мгновение соприкоснулись, — но писать ничего не стал, только постукивал колпачком по листам.

— «Нестандартные формы сексуального поведения», хм, — он выразительно поднял бровь, — не вижу вашей позиции по этому пункту, Пенелопа.

— Регулируется отдельным соглашением, — отбрила я.

Ёши расхохотался, закрыв лицо руками и выронив листы. Они рассыпались стаей желтоватых птиц, проскользили по паркету, как по водной глади, и ткнулись клювами-углами в нижние панели книжных шкафов.

— В перечне много других пунктов, не касающихся спальни, господин Ёши.

— Не сомневаюсь.

Он театральным движением поднял с пола ближайший лист, расправил и прочёл:

— «Одна, цифрой, и в скобочках одна прописью, беседа на отвлечённые темы в месяц, длительностью не менее полутора часов». Это ваше предложение по супружескому общению?

— Мне кажется, вы несерьёзно подходите к вопросу, — я поджала губы тем движением, каким это всегда делала Меридит.

Ёши вздохнул, с нажимом потёр ладонями лицо, отложил лист на стол и спросил устало:

— Пенелопа, где вы взяли этот список?

— Он составлен индивидуально для нашей ситуации, преимущественно мной.

Перечень я собирала несколько дней. Первую версию прислал семейный юрист, её я правила с активным участием Меридит и Мирчеллы, а итоговую версию самолично набрала на машинке и дополнила комментариями от руки.

— Вам недостаточно договора?

— Он не содержит деталей.

— Деталей. Вам так важно запротоколировать, что вы не хотите со мной разговаривать?

— Это вы не хотите со мной разговаривать, — зло бросила я.

— Действительно.

Ёши поморщился, прикрыл глаза и помассировал пальцами виски. Так он сидел какое-то время, а я, раздражённо бросив сшиватель в ящик стола, откинулась в кресле и скрестила руки на груди.

Я надеялась, что разум всё-таки возьмёт верх, Ёши соберёт листы, мы разложим их по порядку и начнём с первого блока, — который, вообще говоря, касался не секса, не общения и даже не денег, а вовсе даже и образа нашего семейного союза в социальном пространстве (я планировала настаивать на соблюдении приличий и том, что не стану носить платьев, а также что мы можем находиться в одном пространстве вооружёнными). Вместо этого Ёши поставил локоть на подлокотник кресла, упёрся кулаком в лицо и неожиданно спросил:

— Пенелопа, сколько вам лет?

Это был плохой вопрос: после него всегда начинались глупые манипуляции о том, как я, конечно же, не умею думать, не способна принять ни единого здравого решения и ничего не понимаю в жизни. Я слышала это много-много раз, прямо и завуалированно, и выработала к этой риторике стойкую аллергию.

Я нахмурилась и вскинула подбородок.

— Двадцать, господин Ёши. Это было указано в договоре.

— Я не вчитывался, — отмахнулся муж. — Пенелопа, у вас впереди вся жизнь, разнообразная и удивительная. Зачем вам связывать себя таким количеством лишних обязательств?

— Мы женаты, господин Ёши.

— Ну и что теперь? Съездите к Дальнему морю, танцуйте под дождём, заведите любовника, ну или занимайтесь горгульями и Конклавом, если так нравится. Я вам не мешаю.

— Вы в своём уме? — вспылила я. — Мы женаты, господин Ёши. Женаты! И если вы посмеете позорить Род своими девками, я…

Он оборвал меня жестом.

— Я говорил о вас. Если у вас кто-то был до свадьбы или появится в дальнейшем — у меня нет возражений.

Кажется, даже горгульям во дворе должно было быть слышно, как заскрипели мои зубы. И, как будто этого было недостаточно, он добавил:

— Я съеду на съёмные квартиры, как только это станет прилично.

Я почувствовала, что багровею.

Это никогда не станет приличным. Это было бы приличным, если бы у Рода не было огромного полупустого особняка, квартира числилась общей, и я появлялась в ней по меньшей мере дважды в неделю, — тогда можно было бы сказать, что я, скажем, чихаю от запаха липовой стружки, а моему супругу требуется уединение для творчества. И то пошли бы толки, потому что я выгляжу так, как я выгляжу, а наша свадьба была вызывающе стремительной.

— Ваши слова оскорбительны, — выдавила из себя я. — В высшей степени.

— Извините, — он пожал плечами. — Если вам так нужна моя подпись под этим… дополнительным соглашением, решите этот вопрос с моим юристом. Хорошего вечера, Пенелопа.

И он взял — и ушёл. Просто встал и вышел вон, аккуратно подобрав полы халата, чтобы не мести ими бумаги. А я осталась среди художественно разбросанных листов, взбудораженная и уязвлённая.

Я треснула кулаком об столешницу, взвыла и принялась дуть на костяшки.

Следующим утром среди прочей корреспонденции обнаружился рисунок — простой набросок углём на плотной, фактурной бумаге. Это была карикатура: искажённые пропорции, неестественные линии и вместе с тем узнаваемое лицо. На рисунке я сидела, грозно сдвинув широкие брови, за огромным, размером с бильярдный, столом, в широком пиджаке с чужого плеча и со стопкой книг, балансирующих на макушке.

А за моей спиной было окно, и там на цветущей ветви пела птица.

xxiii

Должно быть, Ёши был один из тех максималистов, безнадёжно застрявших в подростковом возрасте: он не доволен — а дальше хоть трава не расти; ему не нравится — значит, всем вокруг зачем-то потребно об этом знать; его темнейшество изволят испытывать негативные эмоции — и все должны немедленно посочувствовать, погладить его по голове и чмокнуть в макушку, а потом безропотно устранить