Мой маленький каприз - Натали де Рамон

В тот вечер Гамид действительно улегся спать, что называется, с петухами, радуясь такой возможности. С тех пор как его брат взошел на престол и он сделался его правой рукой, время будто сжалось. Братья пошучивали, вот, мол, их двое, и так двадцати четырех часов в сутки не хватает, как же управляются те, кто правят в одиночку? Наверное, вообще не спят, засыпая, с улыбкой думал Гамид, и еще о том, что вообще-то гораздо приятнее засыпать, когда рядом теплая, ласковая женщина. Душистая, с нежной кожей и длинными шелковистыми волосами. Как, например, те особы из канадского бюро сопровождения ВИП-персон, с которыми он спал прошлую и позапрошлую ночи в Торонто. Первая была блондинкой в красном белье, а вторая — креолкой в голубом…

Жениться, что ли? Это же невозможно: позволять себе спать с женщинами только за границей и с кучей предосторожностей, как бы не пронюхала желтая пресса… Но, если жениться, значит, всю оставшуюся жизнь спать только с одной-единственной женщиной! Со скуки сдохнешь! Тем более что она обязательно будет периодически беременной и еще стареть… Ну да, можно завести четыре жены, можно даже гарем с наложницами. Но это же бешеные деньги! Салтан ему такого никогда не позволит. Эх, хорошо было в старину, когда на Востоке не скупились на гаремы…

Но помечтать-то можно!

Вот он заходит в сераль, и все женщины гарема бросаются ему навстречу. Они все разные! Всех цветов кожи и всех пропорций, и все ему безмерно рады. Все целуют, ласкают и снимают с него одежду. Ведут к бассейну и все плавают с ним — такие приятно голые, как большие теплые рыбы, — ласкают и периодически отдаются прямо в прозрачной воде. Пусть и настоящие рыбы тоже плавают в бассейне: золотые, оранжевые, серебристые… Они только сначала рыбы, а потом — раз! — и превращаются в женщин. В женщин-русалок! С длинными волосами, с гибкими эластичными хвостами вместо ног, но там, где начинается хвост, у них, как у женщин, все в порядке.

Они обнимают его, целуют, но вдруг начинают трясти и орать голосом Нурали:

— Гамид! Гамид! Да проснись же ты!

Он вздрогнул и открыл глаза. Над ним стоял Нурали и тряс за плечи. Выражение его лица было совершенно безумным.

— В чем дело?! — Гамид резко сел на кровати. — Кто тебя звал? Убить, что ли, меня собрался?

— Простите, мой господин. — Нурали сложил руки на груди и с поклоном попятился.

Желваки на скулах Нурали ходили ходуном, сложенные на груди руки подрагивали. Гамид шумно выдохнул и зло спросил:

— Ну и? В чем все-таки дело?

— В оперном театре — чрезвычайная ситуация. Первый телеканал вел прямую трансляцию спектакля, и поэтому картинка событий сразу попала в эфир.

— Чрезвычайная ситуация? Картинка? Эфир? — плоховато соображая спросонья, переспросил Гамид.

— Уверен, что другие каналы уже перекупают у первого этот ролик и он пойдет во всех новостях! По всем каналам! — Нурали с отчаянием развел руки и яростно замахал ими. — Надо что-то делать! Да очнись же ты, Гамид!

— Я вообще не понимаю, чего ты от меня хочешь? В оперном театре сам эмир! Наверное, он разберется, как поступать в чрезвычайных ситуациях?

Нурали пристально смотрел на него и тяжело дышал.

— Ладно, я все понял, — примирительно сказал Гамид и показал на стол. — Дай-ка мне мобильный, вон лежит. Я сейчас ему позвоню, оденусь и поеду туда для моральной поддержки. Что хоть за ЧП? Занавес рухнул, пришиб примадонну? Ну чего ты стоишь? Дай телефон.

— Мой господин… Гамид… брат… — Нурали вдруг стремительно шагнул к нему, обнял и прижал к себе. — Держись, брат. Экстремисты взорвали ложу эмира. Теперь эмир ты.

— Нет!!! Я тебе не верю!!!

Нурали обнял его еще крепче и похлопывал по спине.

— Я тебе не верю, — простонал Гамид.

— Позволь, брат, я включу телевизор. Ты все увидишь собственными глазами.

— Подожди! Сначала ответь. Все?

— Все.

— И мама?

— Да.

— И твой брат и племянники?

— Да. И еще много людей в театре.

— А сколько сейчас времени?

— Начало десятого. Так я включу телевизор?

— Нет. — Гамид кашлянул, проталкивая застрявший в горле комок, тоже похлопал Нурали по плечам, отстранился. — Не нужно тебе это опять смотреть. Поехали туда. И вели начальнику аппарата, чтобы на двадцать три ноль-ноль собрал кабинет министров. Попробуем жить дальше.

Дальше была самая длинная и страшная ночь в жизни Гамида. Потом вдруг наконец наступило утро. Гамид распорядился подать в свои покои завтрак на двоих.

— Разве ты не хочешь побыть один? — попробовал возразить Нурали.

— Не хочу. И не могу, если честно! А ты хочешь?

— Не знаю. Прости, но я дико устал. Как никогда в жизни.

— Дальше будет еще тяжелее, Нурали.

— Знаю. Только я к этому совершенно не готов.

— Ты? Это я не готов. И ты это прекрасно знаешь. Садись, ешь. Ну садись же. Забудь про все условности. Давай как в детстве! У меня же теперь больше никого нет, кроме тебя.

— Есть. Шахерезада.

— Да уж… — Гамид вздохнул. — Ох, напиться бы сейчас! И женщин сразу бы штуки три-четыре…

— Даже не думай!

— Тебе легко говорить, ты спиртного никогда в рот не брал, правоверный мусульманин. Но вот как ты всю жизнь обходишься без женщин?

— Тени эмира нельзя иметь привязанностей.

— При чем здесь привязанности? Просто физиологическая потребность организма.

Нурали закряхтел и потер глаза.

— У меня сейчас одна потребность — спать. Слушай, проведал бы ты свою племянницу. Как она там?

— В пять утра? Спит, конечно.

— Лучше сходи.

— Нет. Надо собраться с мыслями. Поесть. Вздремнуть пару часиков… Нужно же будет как-то объяснять ей. Она ведь спросит, где мама, папа, братики…

Сразу перед глазами всплыла гудящая толпа перед оперным театром. Растерянные суетливые полицейские, пытающиеся ее сдержать. Пожарные, солдаты, медики с носилками, машины «скорой», репортеры всех сортов. Его не хотели пускать внутрь якобы из-за опасности обрушения конструкций. Но они с Нурали надели чьи-то каски и вошли.

Обилием раненых и врачей фойе напоминало лазарет и одновременно — съемочную площадку боевика-блокбастера: сотрудники телеканала, транслировавшего оперу, рьяно снимали все подряд. Завидев Гамида, они бросились к нему, и смазливый парень, провозгласив в камеру:

— Мы продолжаем репортаж с места событий! В театре появился сам наследник престола! — бесцеремонно посыпал вопросами: — Уже начато следствие? Будет ли введено военное положение? Как вы чувствуете себя на новом посту?..

Развязность парня ошеломляла, но Гамид вдруг почувствовал, как Нурали сжал его руку, и поэтому нашел в себе силы, чтобы сделать в прямом эфире свое первое монаршее заявление. Сейчас он уже не помнил, что говорил тогда, стараясь сохранять достоинство и успокоить свой народ, с ужасом и отчаянием понимая, что от этого интервью зависит будущее. Будущее его самого, его страны и этого расторопного репортера, который завтра проснется знаменитым на весь мир.