Шепчущий мрак - Филлис Уитни

— Травмировать? Хотите сказать, что Майлз мог бы сообщить ей об этом специально, чтобы сделать больно?

— Это меня не удивило бы, — бросила Ирена. — Лора привязана к своему мужу. А он вполне способен причинить ей боль, когда ему этого хочется.

— Тем более, почему не сказать ей?

— И позволить доктору Флетчеру отказать мне от дома за то, что я расстроила его жену? Он этого и добивается. Ему бы хотелось, чтобы она была беззащитной. Возможно, Лора даже чувствует это. Оттого и пригласила вас сюда.

— Тогда мне лучше самой рассказать ей.

— В таком случае вести себя нужно очень деликатно. Но я резко затрясла головой, отбрасывая эту идею:

— Нет, не хочу ей говорить!

— Но кто-то же должен, — спокойно возразила Ирена. — Я, как видите, не могу.

Покончив с кофе, я отодвинула свой стул от стола.

— Доктор Флетчер дома? Может быть, мне поговорить с ним, выяснить, каковы его планы?

— У него какая-то встреча, он уже уехал. Лора одна наверху, ждет вас.

— Что он делает в Бергене? У него всегда какие-то встречи — даже сегодня, в нерабочий день. Я думала, он на пенсии.

— Кажется, он намерен иметь здесь практику. Врачи всегда нужны. Мисс Уорт говорит, он подыскивает подходящий офис. Она хочет остаться в Бергене, а доктора угнетает безделье. Даже в праздник находятся люди, с которыми он может встретиться.

— Ладно. Пойду к ней, — решила я. — Спасибо вам за то, что рассказали мне обо всех этих вещах. Вы — истинное благо для Лоры. Не знаю, что бы она делала без вас.

Она довольно улыбнулась — впервые за время нашей беседы — и принялась бесшумно убирать посуду со стола.

Я поднялась наверх.

Лора стояла у балконной двери. Она снова облачилась в один из своих сказочных нарядов из прошлого — в платье из очень светлого шифона цвета морской волны, — развевающееся при ходьбе, и казалась воплощением грации и неувядающей прелести.

— Доброе утро, Ли Холлинз! — весело приветствовала она меня. — Я превосходно выспалась — в кои-то веки. Никаких плохих снов, никаких волнений, За завтраком уничтожила огромное количество еды.

"А разве ты не разгуливала ночью во сне?" — едва не вырвалось у меня, но я вовремя прикусила язык. Сегодня я была поклонницей знаменитой кинозвезды, и мне не хотелось обижать ее. Не важно, что там стряслось этой ночью. Сегодня она будет Лорой Уорт, а я ее биографом, и никакие наши отношения матери и дочери не имеют значения. Фигурально выражаясь, я хлопнула дверью, заглушив протестующие голоса в моей голове. "Потом, — мысленно произнесла я. — Позже".

Лора подплыла ко мне, жестом указав на стул и усаживаясь на другой. Все было точно рассчитано: я оказалась лицом к яркому свету из окна и балкона, а Лора спиной к нему, так что ее лицо оставалось в тени. Я не возражала против этих хитростей, надеясь, что больше выжму из нее, безропотно подчиняясь ей.

Однако Лора не дала мне возможности проявить инициативу.

— Я знаю, о чем должна рассказать тебе, — живо начала она, сидя очень прямо в парчовом кресле, положив ногу на ногу так, что под тонким шифоном четко обозначилась чудесная линия ее бедра и ноги.

Я вдруг увидела себя о стороны: в неуклюжей позе, носки ног повернуты внутрь, с блокнотом на коленях, крепко зажавшей в пальцах карандаш, словно школьница, склонившаяся над домашним заданием. Во время других интервью меня нисколько не смущало, как я выгляжу. А тут я невольно выпрямила носки ног, развернула плечи и подняла голову повыше.

Лора ничего не заметила. Не думаю, чтобы она воспринимала меня как личность. Она слишком была поглощена своим спектаклем.

— Прошу тебя, передай мне это пресс-папье, — обратилась она ко мне, удобно располагаясь в кресле.

Не дожидаясь моих вопросов, она полностью завладела ситуацией. Мне не хотелось говорить о пресс-папье, но у меня не было выбора. Я взяла с низкого столика прозрачный округлый предмет и отнесла его Лоре. Она подняла его к свету, и крошечные стеклянные цветочки внутри заискрились, переливаясь разными красками.

— Я хочу рассказать тебе о том, как я подарила это пресс-папье Виктору Холлинзу, — помолчав, заговорила она.

Положив карандаш на раскрытый блокнот, где почти не было записей, я старалась внутренне собраться, взять себя в руки. Меньше всего мне хотелось касаться в своем очерке о Лоре Уорт этого эпизода. Я не желала ничего об этом знать, и мое сердце решительно выразило свой протест сильными толчками. Исчезло желание взять у нее интервью. Всего несколькими словами она расправилась со мной, уничтожив меня как писателя.

— Мы только что закончили "Мэгги Торнтон", — увлеченно рассказывала она. — Картина получилась отличная, и мы это знали. Виктор уверял меня, что я получу награду за свою игру, а я утверждала, что успеха мы добились благодаря ему — его книге и сценарию. Ах, мы были безумно влюблены друг в друга!

— Перестань, прошу тебя, — пробормотала я в отчаянии, отказываясь это слышать.

Но Лора пропустила мои слова мимо ушей. Я была для нее не более чем зритель где-то в последнем ряду. Она играла для меня, но забывала о моем присутствии.

— Он был удивительно хорош собой в те дни — мягок, добр, снисходителен…

У меня вырвался протестующий возглас. Я видела отца таким, каким я его себе представляла. Другим я не хотела его видеть. Но Лора не обратила внимания.

— Картина была закончена, и мы были уверены, что никаких поправок больше не будет. Тогда он предложил мне уехать вместе. Я даже не спросила — куда, мне было все равно. Мы отправились в Скандинавию, Виктор зная, что там мои корни. В Копенгагене мы сидели в садах Тиволи, наблюдая, как мир течет мимо нас. Мы что-то покупали, поднимались на Круглую башню. Там побывала когда-то сама Екатерина Великая. Сидя в карете, запряженной Лошадьми, она поднималась все выше и выше по наклонным тропам до самой вершины. С Круглой башни мы смотрели ночью На город с его ярко освещенными прямыми улицами, расходившимися от нас подобно радиусам.

На следующий день мы приехали в Берген. Я помнила его ребенком. Но взрослой увидела впервые. Вскоре мы поехали в Фантофт осматривать деревянную церковь. Виктор был очарован. Это место притягивало его, будило воображение. Он говорил, что испытывает здесь какое-то мистическое чувство — сопричастности к борьбе между Добром и Злом, твердил, что вся литература посвящена этому вечному противостоянию. В своих книгах он хотел, чтобы Добро побеждало Зло. Возможно, поэтому его считают сегодня старомодным.

Я была поражена. Ведь и я, побывав в Фантофте, испытала то же ощущение сопричастности к вечному жестокому противоборству добрых и злых начал. Поистине, я была дочерью своего отца, вероятно, даже больше, чем сама предполагала.

После некоторой паузы Лора продолжила:

— Мы сели на поезд, который шел через горы, в Осло, смотрели из окон вагона на горные склоны и долины, заглядывали в глубокие фиорды. Из весны мы переехали в зиму, поднявшись вверх, туда, где улицы крошечных городков утопают в сугробах. Все было чудесно, потому что мы были вместе, — она покрутила в пальцах пресс-папье, словно это был магический кристалл, в котором ей виделось прошлое. — А в Стокгольме наше совместное путешествие закончилось. Истекло отведенное нам время. Мы нашли приют в одном из чудесных старых отелей девятнадцатого века. Он был расположен возле того места, где под мостом воды озера Меларен сливаются с водами Балтики. Ближе к вечеру мы поехали в старую часть города. Пошел дождь, но мы, как ни в чем не бывало, гуляли рука об руку по узким мощенным булыжником улочкам вдоль медно-красных башен, высившихся над нами. Мне хотелось, чтобы так было всегда.