Внебрачный контракт - Анна Богданова

Приезжали грибники утром, с черными от дорожной гари физиономиями и полными лукошками лживых опят и ярких мухоморов. Баба Фрося всегда подолгу ругала сестру за привезенные поганки.

– Бабка! Ты совсем – во! – И она покручивала пальцем у виска. – Одних мухоморов понавезла! Выкидывай немедленно!

– Ты, Хрося, не разбираисси – вот и молчи! – упрямилась та.

– Что тут разбираться?! – И бабушка № 2 выуживала из корзины огромный гриб на белой ножке с ярко-красной шляпкой в белую крапушку.

– Зато в мухоморах чарвяков нет! – стояла на своем старшая сестра. – Мухомор – самый полезный, мясистый гриб. Его просто нужно уметь готовить! А ты, Хрося, не умеешь! Надо взять болшой каструл, положить туда мухоморы и варить три часа после кипения, потом воду слить, налить новую и опять варить три часа после кипения – тогда не отравишься!

– Вот и травись сама! И только посмей мне Дуняшу этим говном накормить! – В этих словах таилась угроза.

Бабка действительно варила мухоморы шесть часов подряд, а потом, причмокивая, ела их с картошкой. И, что самое удивительное, поганками она не отравилась ни разу. Вообще, насчет продуктов питания старуха была неприхотлива – ела, что бог пошлет – в буквальном смысле слова. Только однажды бог послал ей некачественные сосиски.

Как-то летом они с Любой сторожили ночью урожай на огороде. Под утро и у бабки, и у деда в животе заурчало – они внезапно и синхронно захотели есть, но в «доме» ничего, кроме заварки, не было, огурцы только отцвели и успели едва лишь завязаться, лесная земляника была продана накануне – короче говоря, утолить голод было абсолютно нечем.

– Я щас, – бросила бабка и побежала в сторону спасительной свалки.

Через полчаса она вернулась с кульком в руках – в кульке, к великой радости Любы, оказалось грамм семьсот молочных сосисок. Они с удовольствием умяли их, запили чаем и тут же забыли об этом. Вспомнили лишь через два дня, когда наперегонки начали вдруг бегать в туалет, когда от озноба, рвоты и окончательно расстроенного стула сотрясались их тела. А утром третьего дня у обоих подскочила температура. Зое Кузьминичне пришлось объявить карантин в квартире на первом этаже второго подъезда и изолировать меня от заразы на пятый этаж четвертого подъезда (благо Ленчик был в отлучке – ездил в Киев разыскивать свою мерзавку и паршивку Светлану, к которой по прошествии трех лет с того знаменательного дня, когда та содрала обои в колокольчиках со стен комнаты, он все еще испытывал чувство сердечной склонности и неукротимого влечения).

Сару с Любой немедленно госпитализировали, а через три недели они вернулись к своим обычным занятиям, будто и не ели никогда никаких сосисок со свалки.

* * *

Лето было в самом разгаре. Мне шел четвертый год, а гениальность моя пробиралась во все области, куда только могла пролезть – стоило мне взять в руки карандаш, как на бумаге появлялся розовый куст или портрет кого-нибудь из соседей, будто бы нарисованный человеком уже взрослым и знающим толк в изобразительном искусстве. Если до моих ушей доносилась музыка, я пускалась в пляс, и окружающим казалось, что у меня вовсе нет костей – до того гибкой и пластичной я была. Когда скука овладевала мной, я затягивала песню, ненароком услышанную, причем сама аккомпанировала себе подручными предметами, отбивая такт по столу то телефонной трубкой, то ложкой, а то и хрустальной вазочкой из-под конфет. Моноспектакли для жителей микрорайона проводились без выходных, и баба Зоя уж подумывала: «А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира?»

Родные и близкие все продолжали спорить, куда бы лучше отдать юное дарование, повыгоднее «пристроив» мою гениальность, чтобы не промахнуться, не опростоволоситься, чтобы в дальнейшем она дала обильные плоды – такие, что, даже если бабкин огород все-таки «ликвиндируют», для семьи это прошло бы совсем незаметно и безболезненно. В три года я уже осознавала, что домашние рассчитывают только на меня – именно я должна принести им радость и благополучие, и что я не могу разрушить их надежд.

Многое я понимала в этом возрасте – быть может, то, над чем ломали головы самые светлые умы мира. Видела первопричины всего сущего, знала, как устроено мироздание, что ждет нас после жизни и что было до рождения. Кажется, ведала я и о смысле жизни... до того рокового жаркого июльского дня, когда баба Зоя повела меня первый раз в жизни в зоопарк, развеяться и посмотреть на зверушек:

– Какая бы гениальная наша Дуняша ни была, не надо забывать, что на самом-то деле она еще ребенок и ни разу не была в Московском зоопарке! – сказала она домочадцам за завтраком и, накормив овсянкой, одела меня в самое нарядное платье небесно-голубого цвета с рюшками и рукавами-фонариками – воздушное все какое-то и неземное (бабушка купила его у своей соседки-спекулянтки, что и по сей день работает в «Детском мире», переплатив за него всего пятерку). Волосы забрала мне на макушке в «хвост» и прицепила к нему огромный голубой бант в тон платью, на ноги натянула белые (тоже новые) хлопчатобумажные гольфы с помпончиками на икрах и туфельки с перемычкой на подъеме цвета синего ночного бархатного неба.

– Ой! – простонала баба Сара, когда увидела меня при полном параде. – Наша Накулечка – настояшчая прунцесса!

– Да-а, – мечтательно протянула бабушка № 2 и добавила: – Вся в меня!

– Молчи! – решительно заткнула ее старшая сестра.

– Что молчи? Что молчи! Это ты – старая прошмандовка, всю жизнь мне поломала! Помнишь, когда я в «высотке» в продовольственном магазине работала, помнишь? – И она посмотрела на Сару исподлобья. – Ведь ко мне каждый день один знаменитый режиссер приходил, предлагал в кино сниматься! Кто не дал? А? – Бабушка в упор посмотрела на старуху.

– И правильно сделала. Получил бы от тебя, что надо, и бросил бы!

– Дура ты, дура! Одно у тебя на уме! – выпалила она. – Потому что ты шлюха!

– Зря ты на меня, Хрося, напраслину возводишь! Я – девственница! Я вообшче мужчин не знала!

– Справку от врача принеси!

И вдруг бабка вскочила из-за стола, метнулась в комнату и, достав из ящичка швейной машинки сложенный вдвое лист бумаги, сунула ее под нос сестре:

– Вот! Читай! Я специально к врачу третьего дня ходила! Читай!

– Справка дана Федькиной Галине Андреевне и подтверждает, что вышеуказанное лицо на шестьдесят седьмом году жизни является девственным. Гинеколог М.У. Прощелкина, – громко прочла баба Фрося, замолкла на минуту, потом залилась смехом, а в конце концов сказала: – Можт, лицо у тебя и осталось девственным, а вот насчет остального – так это я очень сомневаюсь!

– Как это? – опешила баба Сара и отшатнулась даже от удивления.

– Все равно ты, бабка, – шлюха, а твоя Му Прощелкина – шельма и пройдоха!

– Так, ну мы ушли! – оповестила баба Зоя присутствующих, решив, что ничего интересного она тут больше не услышит, накинула на полные плечи свои ситцевую пелерину и, взяв меня за руку, вывела на улицу.