Лев-триумфатор - Виктория Холт

Когда тетя Кейт появлялась в Аббатстве, я обычно уходила к себе в комнату и оставалась там до тех пор, пока мать сама не приходила уговаривать меня сойти вниз. Я соглашалась только для того, чтобы сделать ей приятное. Я усаживалась у моего окна и смотрела на древнюю церковь Аббатства и монашеский дортуар, который матушка все собиралась превратить в кладовую. Мне вспоминалось, как Хани говорила, что если глухой ночью хорошенько прислушаться, то можно услышать пение монахов, живших здесь когда-то, и вопли тех, кого пытали и вешали на воротах, когда люди короля Генриха явились закрывать монастырь. Она рассказывала мне эти истории, чтобы напугать меня, делая это из ревности, потому что я была родная мамина дочка. Но я отплатила ей сполна, когда узнала, какие слухи ходят о Хани.

— Ты, — сказала я, — незаконнорожденная, и твоя мать была служанка, а отец — убийца монахов.

Это было, конечно, жестоко с моей стороны, потому что ничто другое не могло бы привести Хани в большее расстройство. Ее не так огорчал сам факт рождения вне брака, как то, что она — не родное дитя матушки.

В то время ее первая всепоглощающая любовь сосредоточилась на моей матери.

Такой уж у меня был нрав, что я легко могла вспылить и наговорить множество самых обидных и ранящих вещей, какие только приходили на ум, а потом очень скоро возненавидеть себя за это и стараться изо всех сил загладить свою жестокость. Я с раскаянием говорила Хани:

— Это просто сплетня. Это не правда. И, во всяком случае, ты настолько красива, что, даже если бы твоим отцом был сам дьявол, — неважно, люди все равно любили бы тебя!

Хани не легко прощала: она долго дулась, переживая свои обиды. Она знала, что ее мать была в услужении, а прабабка слыла ведьмой. Но против этого последнего обстоятельства Хани ничего не имела. Это придавало ей особый ореол. Она всегда интересовалась травами и способами их применения.

Хани приехала погостить в Аббатство на время коронационных торжеств. Когда я спросила матушку, вернется ли к тому времени домой отец, ее лицо застыло, как маска, и невозможно было понять, что она чувствовала.

— Он не вернется, — сказала она.

— Ты так в этом уверена?

— Да, — ответила она твердо. — Я уверена.

Мы отправились в Лондон посмотреть на торжественный въезд королевы в свою столицу, где она должна была официально вступить во владение лондонским Тауэром. Мы увидели волнующее зрелище. Она сидела в открытой колеснице, и рядом с ней ехал верхом лорд Роберт Дадли — один из красивейших мужчин, когда-либо виденных мною. Его только что назначили ее шталмейстером, и, как я слышала, они знали друг друга с тех пор, когда оба были узниками Тауэра во время правления Марии, сестры теперешней королевы. Трепеща от волнения, я слушала грохот крепостных пушек и приветственные клики толпы, обращенные к молодой королеве на всем пути следования процессии. Мы заняли очень удобное место у самых ворот Тауэра и смогли хорошо рассмотреть ее, когда она туда въезжала.

Елизавета была молода — на вид не старше двадцати пяти, со свежим румяным лицом и рыжеватыми волосами. Она искрилась жизнерадостностью; но в то же время в ней чувствовались глубокая серьезность и неподдельное величие, которые очень шли ей и вызывали восхищение собравшегося народа.

Мы все были очень тронуты ее словами, произнесенными у входа в Тауэр.

— Случалось не раз, — сказала она, — что некоторые из властителей этой страны низводились до участи заключенных в этом месте; я же, быв узницей, возвысилась до положения повелительницы этой страны. Падение тех было актом Господнего правосудия; мое возвышение — актом Его милосердия. Как они должны были нести свой жребий с терпением, так и я должна принять свой, преисполнившись благодарности к Богу и милостивой благосклонности к людям.

Ее речь, полная мудрости, скромности и твердой решимости, приняли бурными аплодисментами все, кто это слышали.

Когда мы ехали обратно в Аббатство, я всю дорогу размышляла о королеве Елизавете, бывшей ненамного старше меня, — о том, какая огромная ответственность легла теперь на нее. Она меня как-то воодушевляла, и я все вспоминала ее слова о том, как она страдала в заключении и как Господь проявил милость и вознес ее от бед и тревог к величию. Я воображала ее узницей, входящей в Тауэр через Ворота изменников и задающей себе вопрос — а она не могла его не задавать, — скоро ли ее поведут в Зеленую башню — как было с ее матерью — и прикажут положить голову на плаху. Как в таком молодом возрасте жить с предчувствием близкой смерти? Эта жизнерадостная молодая женщина, горящая рвением к своему великому делу, — чувствовала ли она себя такой же несчастной, готовясь потерять жизнь, как была несчастна я, потеряв Кэри? Но все кончилось для нее благополучно, и она осталась в живых. Господь был милостив: она вышла из мрачной тени Тауэра, чтобы стать повелительницей всего и всех в этой стране.

Зрелище вступления королевы в ее столицу подняло мне настроение.

За обедом я прислушивалась к разговору, в котором главенствовала Кейт. Она, как всегда, блистала остроумием, и как я ни ненавидела ее, но должна была признать ее неоспоримое обаяние. За столом она была центром притяжения. Однако болтовня ее была слишком вольной. Кто мог знать, что принесет с собой новое царствование и о чем могут донести прислушивающиеся к разговору слуги! Во всяком случае, они занимались доносами при Марии. Какие у нас были основания полагать, что при Елизавете все будет иначе?

— Итак, она, наконец, благополучно достигла трона, — говорила Кейт. Подумать только, дочь Анны Болейн! Имейте в виду, она похожа на своего августейшего отца. Такой же крутой, горячий нрав. Это видно по цвету волос. Почти одинаковый у обоих. Однажды я танцевала с Его Величеством, ее августейшим отцом, и, знаете ли, я совершенно уверена, что если бы он не был в то время так очарован прелестями Кэтрин Говард, то обратил бы благосклонный взгляд на меня. И тогда все сложилось бы совсем по-другому! Моя мать возразила:

— Возможно, тогда твоя голова давно бы уже рассталась с плечами, Кейт. Нам больше нравится, чтобы ты оставалась в целом виде.

— О, мне всегда везло. Бедная Кэтрин Говард! С плеч полетела ее голова, а не моя. Что за человек! Как он умел отделываться от своих жен!

— Ты слишком вольно говоришь, Кейт, — заметил ее брат Руперт.

Кейт понизила голос с заговорщицким видом:

— Мы должны помнить, — сказала она, — что это дочка Гарри. Гарри и Анны Болейн! Ну и комбинация!

— Наша покойная королева тоже была его дочерью, — вставил слово сын Кейт Николае, которого мы звали Колас.

— О, но при ней, — сказала Кейт, — все, что требовалось, — это быть добрым католиком.

Матушка попыталась сменить тему и завела разговор с моей бабкой о каких-то травах, которые она хотела достать. Бабушка была очень сведуща во всем, что касалось растений, и они тотчас углубились в обсуждение проблем садоводства, но голос Кейт скоро одержал верх. Она стала рассказывать об опасностях, через которые прошла новая королева: как ее будущее висело на волоске, когда Анну Болейн отправили на эшафот, как ее объявили незаконнорожденной и как после смерти Джейн Сеймур три последние жены Генриха были к ней благосклонны, а когда король умер, она поселилась во Вдовьем доме вместе с королевой Екатериной Парр.