После потрясений - Руби Диксон

Я думаю о своем отце, о его мертвом теле, лежащем так неподвижно, когда я засыпаю его камнями.

Нет, нет, только не моя Хар-лоу. Не моя пара.

Мои мысли становятся все более дикими. Рухар кричит в моих объятиях, но я кладу руку ему на голову, чтобы успокоить его, и больше ничего не делаю. Я сосредоточен на своей второй половинке. Я должен добраться до нее. Сейчас.

Вход в пещеру теперь находится высоко в воздухе. Я могу взобраться на нее. Я опускаю своего плачущего сына на снег у своих ног… и тут же поднимаю его обратно. Я не могу подняться с ним на руках… но и оставить его я тоже не могу. Я вою от разочарования, и он воет вместе со мной. Я должен это сделать. Я должен.

Впервые я жалею, что люди племени не были здесь, чтобы помочь мне. Обычно я рад оставить их позади, потому что их так много. Сегодня я бы сделал все, что угодно, ради дополнительной пары рук.

Рухар с воплем хватает меня за волосы.

— Ма-ма! Ма-ма!

Его разочарование не помогает моему. Я должен подумать, но мой разум в смятении. Я вижу тело моего отца и представляю, как заваливаю камнями маленькое тело Хар-лоу… и еще один вопль горя вырывается у меня.

Нет, пожалуйста, нет.

Я не могу потерять ее.

Я не могу снова остаться один.

Она — мой мир. Она — мое все.

Я яростно прижимаю сына к груди, и он снова кричит, разъяренный на меня и напуганный. Я тоже. Я целую его в лоб, как это делает Хар-лоу, пытаясь собраться с мыслями. Мне нужна накидка, чтобы прижать его к себе. Я оглядываюсь назад, но кожаных изделий, которые я чистил, давно нет, они погребены под снегом или сдвинуты под разрыхленную землю. Единственное, что у меня есть, — это моя набедренная повязка.

Мгновение спустя я срываю ее. Она недостаточно длинная, чтобы служить перевязью для переноски моего сына, поэтому я хватаю зубами один край и разрываю. Кожа разрывается надвое, прямо посередине. Я опускаю своего сына на землю и связываю две части вместе, а затем снова поднимаю его и привязываю к своей груди. Я кладу одну руку ему под попу, крепко прижимая его к себе, а затем начинаю подниматься.

Снаружи пещеры не так много опор для ног, но есть небольшие трещины. Я вонзаю в них ногти, чтобы они служили захватом, не обращая внимания на боль, пронзающую мои пальцы. Моя боль не имеет значения. Только Хар-лоу имеет значение.

Подъем кажется бесконечным, но я добираюсь до входа, а затем взбираюсь на выступ, крепко держась за него.

— Хар-лоу!

Мерцают огни. Внутри темно, огонь погас. Еще больше странных огоньков вспыхивает то тут, то там, и сама пещера теперь представляет собой одну длинную яму. Снова вспыхивают огни…

И тут я вижу свою вторую половинку.

Ее тело брошено на дно ямы, опираясь на то, что раньше было стеной.

Повсюду кровь.

Она не двигается.

— ХАР-ЛОУ! — я кричу, и что-то внутри меня ломается.

ХАРЛОУ

Низкое рычание прорывается сквозь пелену боли. Все болит, но я заставляю себя открыть глаза. На моем лице засохло что-то липкое, а спина кажется одним большим синяком. Когда я делаю вдох, острая, колющая боль отдается в животе. Но я жива. Я дезориентирована, и тяжелая тяжесть давит мне на грудь, затрудняя глубокий вдох.

Здесь темно. Я медленно моргаю, пытаясь привыкнуть к слабому освещению. Высоко над головой есть яркое пятно, на которое больно смотреть глазам, поэтому я избегаю его и высматриваю рычание. Оно там, рядом со мной. Рух сидит на корточках рядом со мной, переминаясь с ноги на ногу. Он парит так близко, что его хвост касается моего плеча, и я чувствую тепло, исходящее от его тела. Что-то шевелится у меня на груди, и я понимаю, что Рухар лежит на мне сверху.

— Ч-что случилось? — спрашиваю я, еще не совсем готовая встать и встретиться лицом к лицу с болью.

Рух просто издает низкое горловое рычание.

— Хар-лоу. — Это слово гортанное и… дикое.

Меня пронзает страх, не за себя, а за него. Я заставляю свое тело принять сидячее положение, игнорируя протест моих ребер, и прижимаю Рухара к себе. Я протягиваю руку, чтобы нежно коснуться Руха, моя рука гладит его колено.

— Ты в порядке?

Он делает глубокий вдох, но не отвечает. Он прикасается к моему лицу.

— Хар-лоу.

Я начинаю беспокоиться. Его сияющие глаза яркие, но, кажется, в них есть что-то… хрупкое. Как будто у него не все в порядке с головой.

— Рух, — мягко говорю я, проводя большим пальцем по его колену. — Я здесь. У нас все в порядке.

Он ничего не говорит, просто продолжает гладить меня по лицу.

О-о-о. Я провожу рукой по его челюсти, убеждаясь, что он не ранен. Моя пара никогда не был большим любителем поговорить, но это молчание меня беспокоит. Я поднимаю Рухара и предлагаю его Руху.

— Ты можешь подержать его? Я хочу попытаться встать и посмотреть, в чем дело… — и я хочу посмотреть, как он отреагирует на нашего сына. Ясно, что что-то не так, но также ясно, что, где бы мы ни были, мы не можем здесь оставаться. Что-то твердое упирается мне в бедро, и вокруг темно. Это вызывает клаустрофобию. Я не могу точно определить, где я нахожусь, и чувствую, что должна быть в состоянии это сделать. Я чувствую, что мне чего-то не хватает.

Но больше всего я беспокоюсь о Рухе. Он — моя опора. Он — мой мир — он и Рухар. Если с ним что-нибудь случится… Я содрогаюсь, потому что не хочу думать об этом.

Рух забирает у меня ребенка и нежно прижимает его к груди. Он по-прежнему сосредоточен на мне, но все в порядке. Шаг за шагом. Я держу руку на его ноге, пытаясь подняться на ноги — и терплю неудачу. Как только я встаю, у меня кружится голова, и мне приходится снова сесть. Мое тело покрывается холодным потом.

И моя пара снова начинает рычать.

Я снова опускаюсь на землю, прижимаясь лбом к руке Руха.

— Мне жаль. Дай мне всего минутку.

— Хар-лоу, — хрипит он, и мне снова становится больно от боли в его голосе.

— Я в порядке, — говорю я ему, хотя это не так.