Крестная мать - Звева Казати Модиньяни

Монахиня понимающе улыбнулась. Ее жесты, взгляд, улыбка не вязались с образом затворницы. Ни ее облачение, ни обстановка, ни возраст не могли ввести в заблуждение – в ней чувствовалась все та же волевая, сильная и одновременно обаятельная женщина.

– Что вам угодно, синьор Фосетт? – Она взяла инициативу в свои руки.

– Разве вы не знаете? – ответил он вопросом на вопрос.

– Я ждала чего-то более оригинального и благородного, чем надоевшее бесцеремонное вторжение в личную жизнь женщины, избравшей по доброй воле размышление, молитву и тишину. А вам, конечно, нужна шумиха, сенсация. – Щеки ее порозовели, в глазах сверкнул гнев, придавший ей еще большее очарование.

– Вы правы, – признал Марк. – Не буду спорить, – ему удалось наконец справиться с волнением. – Вы прекрасно знаете, что я могу возразить, но учтите, я не просто репортер-свидетель. Да, моя профессия накладывает на меня определенные обязательства, синьора Карр, – добавил он уже уверенным голосом.

– Эти стены и мое монашеское облачение обязывают вас к почтительности, – нетерпеливо прервала она.

– У меня единственное обязательство – работать на моих читателей, они имеют право на информацию, а там уж сами разберутся, что им интересно, а что – нет.

– «Профессия – цинизм». Отличное название для статьи! – ледяным тоном заметила она.

– Если вам доставляет удовольствие, не стесняйтесь, приклеивайте ярлыки и дальше.

Взаимные колкости Марку вернули спокойствие, а в монахине пробудили поистине царственное достоинство.

– Я полагаю, что было бы лучше, если бы вы сбросили маску, – закончил Марк.

– Не хотите ли вы сказать, что монашеское облачение скрывает мои истинные намерения? – она притворно удивилась.

– Я хочу сказать, что нет одежды, способной замаскировать ваши исключительные достоинства. Вы – опытный адвокат, синьора Карр, умелый и целеустремленный политик.

– Я всего-навсего скромная монахиня, – настаивала она, хотя вовсе не напоминала смиренную служительницу господню.

– Я располагаю достаточным количеством деталей, чтобы восстановить все события, – возразил Марк напористо. – Вы росли в семье Фрэнка Лателлы, главы «Коза Ностры». Он один из самых авторитетных боссов организованной преступности.

– Никому не удавалось представить против него улики. Никогда.

– Это лишь говорит о его находчивости и осторожности, но не опровергает причастности к преступлениям. Да и вас саму могли бы обвинить в принадлежности к мафии…

– Это все – слова, – не признала она обвинения, поглаживая крупные сверкающие кругляшки четок.

– Слова или не слова, а статья будет сенсационной! – продолжил Марк твердо. – С вашей помощью или без нее. Я предоставляю вам возможность изложить свою версию фактов и гарантирую полную объективность.

– Я по своей воле ушла в монастырь, потому что всей душой жажду покоя. Это вовсе не значит, что я жертва мистического экстаза, – она доверительно понизила голос до заговорщического шепота. – Я прекрасно чувствую себя в роли монахини, хотя, надев рясу, не избавилась от обуревающих меня сомнений. Признаюсь откровенно, если бы у меня был выбор, я бы наверняка предпочла веру. Даже здесь можно пересчитать на пальцах тех, кто верит по-настоящему искренне, безоговорочно. Вера, синьор Фосетт, – дар избранных, высшее благо, освобождающее нас от всякого рода рабства. Как видите, не так уж просто верить, но, по крайней мере, в этих стенах я обрела покой.

– Синьора Карр – простите, что я упорно продолжаю вас так называть, – сдается мне, что вы не до конца откровенны. – Он взглянул на нее. – Эта рука, поглаживающая четки, вероятно, стреляла. И может быть, выстрелит снова.

– Вы правильно сказали «может быть». «Обо мне можно сказать что угодно, но ничего нельзя доказать», – процитировала монахиня вполголоса, выдержав взгляд журналиста.

– Елизавета Тюдор, королева Англии, – уточнил Марк.

– Браво, – похвалила она.

– Вы наверняка помните, что Елизавета сказала также: «Я знаю, что в моем хрупком на вид женском теле кроется стальное королевское сердце». – И продолжил, поддразнивая: – А вы, синьора Карр, как обошлись со своим стальным сердцем?

– Если ваша репутация заслуженна, вы узнаете об этом. Я долго колебалась, прежде чем принять вас. Теперь я решила рассказать вам все.

Марк постарался сдержать эмоции. Он уже предвкушал удачу.

– Вы расскажете мне всю правду?

– Мою правду. Можете опубликовать ее, если хотите, только вряд ли кто-нибудь поверит. А теперь ступайте, синьор Фосетт. Я устала.

Журналист неуверенно поднялся. Эта женщина не пробуждала в нем больше желания. Ее значительность, царственная осанка внушали ему лишь восхищенный трепет.

– Когда вы позволите мне прийти?

– Завтра. А теперь прощайте. – Она протянула ему руку.

Марк сделал то, чего сам от себя не ожидал, – медленно поднес к губам эту матовую, слегка пахнущую жасмином руку и поцеловал. Она резко отдернула руку, словно его жест был греховен.

– Ступайте, синьор Фосетт, – сухо произнесла она.

Марк снова окунулся в теплый воздух солнечного сицилийского дня. Он взглянул на небо и глубоко вздохнул. У него приятно кружилась голова, как в детстве после катания на карусели в парке, но он испытывал и нечто большее – чувственное волнение первого поцелуя, первой любовной ласки. Эта таинственная, соблазнительная женщина, с которой он только что расстался, занимала все его мысли, волновала воображение. Она стояла у него перед глазами.