Игрушка для генерала - Ульяна Соболева

Всю дорогу я проспала, после суток бодрствования меня сморило сном. Мною овладело странное спокойствие. Я добилась того, чего хотела — возвращения в дом Владимира. Возможно, уже очень скоро я пожалею об этом. Но еще тогда я поняла, что сожалеть о содеянном меня не научили, а, точнее, я сама не умела.

Да и как сожалеть о принятых решениях, если их настолько мало, что можно сосчитать по пальцам, за меня все решают другие. И я гордилась каждым поступком, который совершила сама, по своему желанию, в свободной воле. Ни о чем не жалея. Даже смерть Рената, я не смирилась с ней, но она была неизбежна. Иначе я бы не выбралась из интерната, иначе я бы не победила. Пусть он простит меня за цинизм, но это наша общая победа — пойти против системы и показать им, что мы не боимся. Не все одинаковые, не все безликие. И если есть мы, то найдутся еще такие же. Может быть, когда-нибудь агенты выйдут из-под контроля.

Когда машина въехала на территорию особняка, меня встретил Лев. И я почему-то была рада его видеть. Так странно, я не знала никого здесь, этот дом не был моим домом, скорее, тюрьмой, и все же я обрадовалась Льву. А он избегал смотреть мне в глаза. Я задавала вопросы, а он молчал, игнорируя каждый из них. Когда я хотела подняться по лестнице к себе, резко взял меня под локоть.

— Хозяин ждет тебя… — бесстрастно, холодно, как приговор.

Его непроницаемые глаза делали во мне дыру, словно он злился. Впервые мне казалось, что он злится. Я одернула руку и пошла следом за Львом в левое крыло дома. Очень тихо для этого времени суток. Обычно вечером суетятся слуги, но сейчас не слышно ни звука, все притаились, и я не могла понять, почему. Я пойму это потом…

Лев открыл передо мной дверь просторного кабинета, и я вздрогнула, когда увидела Владимира. В помещении царил полумрак и беспорядок. Сквозняк поднимал в воздух листы бумаги, и они плавно скользили по полу в замысловатом танце смерти… потому что их неумолимо несло к камину, несколько из них, попав в огонь, моментально съеживались. Генерал стоял у распахнутого окна. Я видела его прямую, широкую спину и развевающиеся волосы. В одной руке бокал, а в другой бутылка спиртного. Тогда я еще не разбиралась в алкоголе и даже не представляла, что именно предпочитает мой хозяин.

— Свободен!

Голос чуть ниже обычного, и по телу прошла волна дрожи, приливом и отливом. Когда кровь вдруг бросается в лицо, а потом стынет в жилах. Лев вышел, и щелкнул замок — дверь заблокировалась. Шли секунды, и мое сердце билось все быстрее и громче, а он молчал. Потом отшвырнул бутылку, и она со звоном покатилась по полу, нарушая тишину. Владимир повернулся ко мне, и я шумно выдохнула. Смотреть на него — это все равно, что стоять в метре от солнца и понимать, как быстро воспламеняется все тело и слепит глаза. Бледный, слегка зарос, в отличие от того, каким я видела его год назад, и взгляд — тяжелый. Физически невыносимый. И я слышу собственный отклик, в голове звенят кандалы, сжимая сильнее сознание, впиваясь, сдавливая волю, сковывая, лишая возможности шевелиться. Слышу, как внутри разбивается уверенность, как трещит по швам, раскалывается на куски и обломками падает к моим ногам. Чувствую его запах и невольно вздыхаю глубже, задерживая дыхание, как под водой. Кожу покалывает мелкими иглами наслаждения, схожего с кайфом от запрещенного порошка.

* * *

Ярость. Бешенство. Злость. Всех оттенков. Они играют перед глазами только от мысли о ней. Маленькая сучка, едва не лишившая меня одного из самых успешных проектов. Услышал звук её шагов уже давно, и первым желанием — пригвоздить её к входной двери и смотреть, как медленно вытекает из неё жизнь. Хотя, нет… Это слишком незначительно наказание для такого проступка. Ладони невольно сжались. Сейчас я бы мог драть её на части, разрывать белоснежную плоть и смотреть на чистую боль в её глазах. Я помнил, что ЕЁ боль невероятно вкусная. Её страх… я не знал, каков бывает он, испытывает ли она его вообще, но сегодня я заставлю эту ничтожную дрянь пожалеть о каждом прикосновении того ублюдка…

Чёрт подери! Почему при воспоминаниях о том, как он ее трогал мне хочется впиваться в её тело ногтями и зубами… хочется слушать, как она кричит от боли, как умоляет пощадить?

Почему приходится напоминать себе, что она едва не испортила проект? Напоминать, потому что я забывал. На доли секунды забывал об этом и думал, что она, что МОЯ вещь, позволила лапать себя какому — то ничтожеству?

Зашла. Её дыхание сбилось. И я снова вспоминаю, что это такое — недоумение. Мила не столь глупа, чтобы не знать, к кому её привели…Но эта её постоянная реакция на меня, на моё присутствие…Она сбивает с толку. Каждый раз. Потому что, дьявол, эта девочка не боится. Более того, запах похоти… Нет, желания. Не похоти. Потому что я не вижу в её глазах тех блудливых, откровенных обещаний, которые привык ловить во взглядах других женщин.

Нечто другое. И мне до боли в костях хотелось узнать, что, б***ь, это такое!

Развернулся к ней лицом, и…. стиснул челюсти. Чтобы не выдохнуть. Чтобы не показать удивление. Нет, не удивление. Вашу мать… маленькая, хрупкая сучка, которую я помнил. Которую вспоминал не раз и не два, вдалбливаясь в соблазнительные тела десятков женщин… Она не исчезла, нет. Я видел её в огромных голубых глазах той женщины, что стояла передо мной. Юной, свежей, но, несомненно, женщины. Чувственной, соблазнительной. С молочной кожей. Бледная… С лихорадочным блеском во взгляде. Перевёл взгляд на упругую грудь в вырезе декольте и выругался про себя.

Не просто красива — ослепительна. Вот почему тот урод не устоял. Знал, что ему грозит, но всё же сдался. Будь она проклята, если бы не ценность проекта… Да и плевать сейчас на проект! На все плевать!

Руки в карманах снова сжимаются в кулаки. От желания сомкнуть ладони на тонком горле. Усмехнулся, демонстративно оглядев её.

— Теперь понятно, за какую цену решил продать свою жизнь тот идиот. Повернись, хочу посмотреть, не продешевил ли он.

* * *

Осмотрел с ног до головы, и я судорожно сглотнула. Заглянула Владимиру в глаза, и не увидела в них ничего. Полная непроницаемость. Тогда я еще не понимала, что, если он захочет,