Искупление - Элеонора Гильм

Давно не спускалось на пермскую землю такое лето, раннее, теплое, с ночными ливнями и ласковым солнцем. Русалки ночами плескались в Еловой, серебрились рыбьи хвосты, сверкала обнаженная грудь под луной. Демьян сказывал, что одна из русалок заманить его хотела в водные чертоги да мужем оставить. Целовала холодными губами, опутывала волосами зелеными, а он вырвался – и бежать. Над Демьяном смеялись, не верили чудаку, однако ж мужики с опаской, а некоторые – с надеждой – посматривали на зеленоватые воды кроткой Усолки: кто знает, вдруг покажется водная дева, стряхнет с груди капли, поманит…

– Красивая, – благоговейно протянул Матвей, листая старую книгу. «Вертоград», потрепанный, с потрескавшейся обложкой из телячьей кожи, Аксинья читала каждую ночь при свете лучины. Пламя колебалось, отбрасывало причудливые тени в углы избы, дразнило домового. Нюта видела седьмой сон, Аксинья постелила ей в клети, где ночная прохлада разогнала дневную духоту.

– Дар от Глафиры. Много я от нее узнала… порой родители ругали меня, что целыми днями у нее торчала. Хорошая она была, добрая.

– Как ты?

– Глафира была куда лучше меня. Она знала человеческую породу до донца. И прощала. Я злее, – сказала Аксинья и поняла: правда. Не могла она забыть людям глупость, жестокость, предательство…

Если тебя ударят по левой щеке – подставь правую. Обидят – прости. Высмеют – отвернись. Изменят – поцелуй изменника в уста.

* * *

– Ног не чую, – жаловался Матвейка, пришедший с поля.

– Ты силу свою береги, натуга – дело худое.

– Бер… бререгу.

Аксинья погладила его по коротко остриженной голове. Обкорнала кудри Матвейке, чтобы жара не донимала. Растекся братич радостью от редкой ласки. А тетка спохватилась:

– Запах хмельной от тебя идет! Петров пост не закончился! С Тошкой опять налакались!

Тошка утащил большой кувшин с пивом у отца, который задвинул питье в дальний угол – чтоб не искушать бесов.

Охальники пили хмельное в сараюшке, где когда-то Василий Ворон с сыном занимались гончарным мастерством. Печь, полки, инструменты так и пылились в мастерской, у хозяйки не поднималась рука избавиться от них.

– Да мы чучток… чуток… Устали… Не ругай…ик…ся… Станая старовишься… Старая становишься… – Матвейкин язык заплетался.

– Ах ты, дурилка. – Аксинья схватила полотенце и хлестнула племянника по лицу. – В сени иди спать, телеух!^[16]

После вечера у Прасковьи, когда пышная Лукаша обещана была в жены юному Матвейке, он от рук отбился: гулял с другом до утра, заливал кадык пивом, спорил с теткой. На все теткины замечания отвечал одним: «Я мужик, женюсь скоро. Надо погулять напоследок». Давно ли бранил соседа за пьянства, поносил дурными словами, а теперь сам не лучше.

Аксинья не раз вспомнила худым словом Прасковью, отложившую свадьбу до Рождественского мясоеда. Обвенчали бы молодых летом – глядишь, Лукерья помогла бы обуздать гуляку, заманила в тенета жарких поцелуев. А сейчас оставалось лишь вздыхать, бранить Матвейку и надеяться, что ничего дурного друзья в пьяном угаре не сотворят.

Утром Матвей хмуро поздоровался, небрежно перекрестился на иконы, влил в себя две миски постной похлебки на ячмене и ушел на поле. Когда Аксинья доила Веснушку, выпускала ее с теленком за ворота навстречу мычащему и блеющему стаду, кормила немалое хозяйство, обихаживала сонную дочку, внутри нее звенело пьянящее чувство. Оно застилало все заботы, разгоняло кровь, возвращало молодость.