Не мой, не твоя - Елена Шолохова

Меня словно отшвырнуло на семь лет назад. Каждое ее гребаное слово вспомнил. Впрочем, я и не забывал. Но сейчас точно в прошлое окунулся — так живо увидел, как она сидела в кресле, произносила те гадские фразы и старательно не смотрела на меня. Опускала глаза, отворачивалась, но пару раз я всё же поймал её взгляд, полный боли. Тогда я подумал, что она меня жалела, и это окончательно добило. Но сейчас вдруг понял — она страдала сама. Это ей было больно. А наговаривала на себя, потому что её вынудили. И я даже знаю, кто…

Она ведь накануне очень долго беседовала о чем-то с отцом в его кабинете. Только как он её заставил?

Впрочем, оно и так понятно. Скорее всего, купил. Предложил денег, чтобы она смогла расплатиться с теми отморозками. Или, может, сказал, что сам всё утрясет, если она меня оставит. А если не оставит, то мог пригрозить, что сдаст или что-нибудь в этом духе. Всё это очень даже похоже на отца. Она ведь сразу ему почему-то не понравилась. С первого взгляда он принял ее в штыки, ещё тогда, в лагере…

Ну почему она мне ничего не рассказала? Вместе бы мы смогли…

Хотя чего уж, ясно, почему — запугивать отец всегда умел. И я, как никто, знаю, что его угрозы — не пустой звук.

С ним у нас ещё будет сегодня разговор, но, главное, как я сам мог быть так слеп и так чудовищно туп? Год, целый, сука, год, пока лежал, прикованный к кровати, пережевывал постоянно, по минутам, тот разговор, и ни разу ничего не заподозрил, не увидел того, что сейчас, казалось, просто бросалось в глаза. Ей было больно все это говорить! Не меньше больно, чем мне…

Я же тогда, наоборот, выискивал признаки ее лжи, которые раньше якобы не замечал. Клял себя, что был идиотом и доверился ей. А я и правда идиот, только как раз потому, что так легко поверил, что она дрянь…

Окаменев, я сидел в кресле, в своем кабинете, смотрел невидящим взглядом перед собой и, как мазохист, перебирал в памяти всё то, что было, и что, оказывается, до сих пор не отболело.

И ведь Марина в минувшую пятницу сама сказала, что те её слова — неправда, что ей пришлось так сказать… Пятница!..

Меня тут же как ледяной водой окатило, а сердце, ухнув, упало вниз. Черт! Что я наделал… что натворил… Я же так унизил её и оскорбил, а потом вышвырнул вон как дешевую проститутку. А во вторник ещё и добил, будто мало было. Вспомнить бы точно, что я ей там наговорил… Нет, не помню… Но я себя знаю — если уж делал больно, то от души. Чертов идиот!

Во рту сделалось солоно — оказывается, я прокусил губу и не заметил.

Тем временем первый шок вместе с оцепенением постепенно отпустили, и вот тогда меня накрыло по-настоящему. За всю свою жизнь я не испытывал такого ужаса. Ужаса от себя самого. А я много кому делал больно. Порой очень больно. Кому-то — нечаянно, кому-то — намеренно. И никогда не жалел, даже если перегибал палку. Не мог, не умел испытывать ни вину, ни сожаление, да вообще ничего.

Даже всепрощающая Юлька порой нудила после какой-нибудь выходки:

— Шергин, у тебя вообще есть совесть? Бездушная ты скотина.

— Так чего же ты трешься рядом с такой скотиной? — отвечал ей я.

Хотя её я все-таки жалел, изредка, когда она ревела. Но та жалость, или что я там к ней временами ощущал, не шла ни в какое сравнение с тем, что буквально в клочья разрывало меня сейчас. Я даже не представлял, каким острым и невыносимым может быть чувство вины.

Как вспышка полыхнула перед глазами сцена: она вышла из ванной, утопая в белом халате, такая худенькая, хрупкая, улыбнулась мне нежно, что-то про ужин спросила, а я ей… я её… Даже подумать тошно, каково было Марине в тот момент.

Я зажмурился, сжал лицо ладонями, стиснул зубы до скрежета, услышал вдруг собственный глухой стон. Горечь и стыд выжигали внутренности. Потом подскочил, прошел к окну. Немного постоял, снова вернулся на место, но не высидел и минуты. Налил себе воды, в два глотка опустошил стакан, но внутри пекло и лихорадило не меньше. А от нестерпимого желания вернуть всё обратно и хоть что-то изменить назойливо ныло под ребрами, сводя с ума. Многое бы я отдал за это. Только ничего уже не изменить и не исправить…

Я злился на отца так, что темнело в глазах. Еле сдерживал себя, чтобы не помчаться к нему немедленно, но сам же понимал — не он, а я втоптал в грязь женщину, которую любил больше жизни. Не он, а я — конченый мудак и, действительно, бездушная скотина.

Только что теперь делать? Просить у нее прощения? Да разве такое можно простить?

Гудок селектора вывел меня из раздумий.

— Тимур Сергеевич, к вам посетитель, — сообщила Ульяна, когда я принял вызов.

— Я занят, — отрезал я. Думать ещё о чем-то я сейчас был просто не в состоянии.

Спустя минут десять секретарша осторожно постучалась и вошла уже сама.

— Что тебе? — мрачно спросил я.

— Я на подпись… папку с документами принесла… сейчас четыре… извините, если отвлекаю… — заикаясь, пролепетала она.

Да, я ей сам велел в четыре приносить мне все документы на подпись. Выходит, уже больше двух часов рефлексировал?

— Положи на стол и иди.

Она мелкими торопливыми шажками процокала к моему столу, пристроила на край папку с бумагами. А затем, помешкав, сунула мне чью-то визитку.

— А это ещё что?

— Там… — она оглянулась на дверь. — Попросили… Посетитель к вам… Я ему передала, что вы занят! Но он настаивает. Говорит, что он министр…

У меня уже была готова сорваться грубость, но тут я взглянул на визитку.

Тиханович Ю. И. Заместитель министра образования…

— Пусть войдет, — велел я секретарше.

В кабинет вальяжно шагнул старик, прошел, устроился в кресле. Ну ладно, не старик, пожилой мужик.

— Добрый день, Тимур Сергеевич. Что-то не слишком вы гостеприимны, — хмыкнув, типа пошутил он. — Юрий Иванович Тиханович, замести…

— Ещё один Тиханович?

В свидетельстве о разводе имя было какое-то другое, насколько я помнил.

— В смысле — ещё один? — озадачился старик.

— Что вы хотели?

— Боюсь, в двух словах не скажешь. У меня к вам, Тимур Сергеевич, дело довольно щекотливого характера. У вас, как я знаю, работает Марина Владимировна Филатова.

— Ну.

Выдержав небольшую паузу, он заговорил чуть тише. Этаким доверительным тоном.

— У меня к вам огромная личная просьба.

— Со всякими просьбами — это точно не ко мне.

— Вы послушайте сначала. Я был бы вам чрезвычайно признателен, если бы вы нашли способ ее уволить. Желательно, если приказ на увольнение будет от сегодняшнего числа. Я был бы не просто признателен, а очень благодарен. А благодарить я умею.

— С какой стати мне ее увольнять?