Влюбленная принцесса - Мэг Кэбот

– Да есть у меня твое разрешение, Филипп, да очнись ты!

– ЧТО??? У тебя есть мое разрешение на использование фотографий моей дочери для демонстрации твоего тряпья? Нет у тебя ничего! Бессовестный!

Но Себастьяно утверждал, что разрешение у него есть и он не бессовестный.

И постепенно до папы начало доходить, что у Себастьяно есть разрешение. Но не от меня. И не от папы. А тогда угадайте с трех раз, от кого???

– Да, – сказала бабушка, поднимаясь со своего места с видом оскорбленной невинности, – я дала разрешение, Филипп. Потому что Амелия, как ты сам прекрасно знаешь, страдает от собственной замкнутости, и ей необходимо раскрыться.

Папа сначала потерял дар речи и только хватал ртом воздух. А потом как началось…

– А… а… И чтобы «раскрыть» Амелию, ты за ее спиной выдаешь этому идиоту разрешение на фотографирование для рекламы женской одежды?

Бабушка не нашлась что ответить. Она стояла и неопределенно хмыкала.

Было ясно, что даже если у бабушки есть серьезный повод для такого поведения, папа не собирается его выслушивать, а уж я-то и подавно. Он подлетел ко мне, схватил меня за руку и потащил вон из бабушкиного номера. Я бегом за ним.

Я думала, сейчас будет душещипательная сцена, прямо как в телевизионных сериалах: папа расскажет мне, что бабушка – старая больная женщина, и что он как можно скорее выберет местечко подальше и поспокойнее и отправит ее отдохнуть, но…

– Быстро домой, – только и сказал он вместо всего этого.

Потом передал меня Ларсу, предварительно грохнув дверью бабушкиного пентхауса ТАК СИЛЬНО, что отель, наверное, покачнулся. И после этого как вихрь умчался в свои апартаменты.

Да-а-а…

Отличный сюжет для ток-шоу, а?

Например, для шоу Рикки Лейк очень даже подойдет.

Рикки: Кларисса, скажите, почему вы позволили Себастьяно поместить фотографии своей внучки в то злосчастное воскресное приложение к «Таймс»?

Бабушка: Вам, мисс Лейк, следует называть ее Ее Королевское Высочество. Я сделала это, чтобы повысить у Амелии самооценку.

Теперь я точно знаю, что, когда заявлюсь в понедельник в школу, народ сразу все мне выскажет. Все будут толкать друг друга локтями и говорить: «Смотрите, вот идет Миа, большая ДУРА, вегетарианка и активистка, защитница прав животных, скромница наша. Но для снимков в газете, оказывается, принципами можно и поступиться!»

Будто у меня и раньше не было неприятностей в школе. Теперь, правда, все намного хуже. Теперь от меня отвернутся даже близкие друзья.

Сижу дома и пытаюсь делать вид, что ничего не произошло. Что довольно трудно, учитывая следующее: когда я вернулась домой, мама как раз закончила пририсовывать к каждому моему портрету рожки, а потом завернула что-то в эту газету и запихала сверток в морозилку.

Маме, конечно, весело. Ее-то совсем не беспокоит то, что несколько ближайших недель мне нигде нельзя будет показаться, потому что в этом городе, а может, и во всем штате, на каждом столбе расклеены эти приложения с изображением моей персоны. Ой, что в школе будет… Это вам не интервью с Беверли Белльрив, это позор еще покруче…

Хотя во всей этой кошмарной истории можно все-таки найти кое-что хорошее: теперь я точно знаю, что больше всего мне к лицу белое шелковое платье с синим кантом. Папа сказал, что он ни за что не позволит мне надеть это платье, что, впрочем, касается любого произведения от Себастьяно. Но в Дженовии нет другого дизайнера такого уровня, и никто там больше не сможет сшить мне что-нибудь подобное, не говоря уже о том, чтобы успеть в срок.

Так что завтра с утра мне в мансарду доставят платье от Себастьяно. И все-таки жизнь не так уж плоха, как может показаться с первого взгляда.

Так мне думается.