Лоренс, любовь моя - Дениз Робинс

Тоненькие березки и ольха, массивные буковые деревья, окружавшие озеро, зеленели молодыми листочками, все было свежо, в воздухе пахло весной. Даже зловещие воды Горького озера искрились и переливались под яркими солнечными лучами.

Мама пошла проведать одну ветхую старушку, которая жила в покрытой соломой хижине под холмом. Ей было уже под сто лет, и все жители нашего района время от времени навещали ее. Я видела, как мисс Форрестер тоже укатила куда-то на «роллс-ройсе», наверное в аптеку за лекарствами. Элис Тисдейл стирала и гладила белье на кухне.

Мне было до смерти скучно, я развлекалась мыслями о предстоящем обеде и тешила себя надеждой провести очередные несколько часов в компании Лоренса Бракнелла, совершенно упустив из виду неважное окончание нашей прошлой встречи. Думаю, что я зациклилась на этом безнадежном романе (если его вообще можно было так назвать!) именно от нечего делать.

И вдруг что-то — думаю, для меня навсегда останется загадкой, что именно, — подняло меня и подтолкнуло на заповедную территорию. Меня как магнитом тянуло в покои сэра Джеймса. Я знала, что, если старик позвонит в колокольчик, Элис поднимется к нему узнать, чего он хочет. Но старушка сказала, что сиделки не будет всего каких-нибудь полчаса и перед отъездом та сделала для него все необходимое.

Я прошла по галерее, потом по коридору, отделанному великолепными панелями. Это место я видела лишь однажды, да и то издалека.

Раздираемая любопытством, я прокралась по толстым коврам к дверям комнаты, за которыми так долго пролежал больной баронет.

Дверь была немного приоткрыта, и я даже смогла увидеть часть спальни. Я жадно поедала взором огромную кровать времен королевы Анны, о которой была наслышана от своей матери. Резные ножки, поддерживающие малиновый полог из узорчатой шелковой ткани, были несколько тяжеловесны, но при этом полны изящества, так же как и малиновые парчовые занавески на окнах.

Сэр Джеймс полусидел-полулежал на кипе пуховых подушек. Его невозможно было бы узнать, если бы не волосы, которые я так хорошо помнила и которые были белыми как снег еще во времена моего детства, но теперь они изрядно поредели. У него было бледное лицо цвета слоновой кости, истощенное, как и скрещенные, лежащие поверх одеяла костлявые руки. Глаза закрыты.

Я внезапно ощутила себя молодой, полной жизни и сил по сравнению с этим несчастным больным стариком, у которого судьба отобрала и жену, и сына, и слезы выступили у меня на глазах. У него не осталось ничего, кроме несметного богатства, но на него здоровья не купишь.

Я уже собиралась потихоньку убраться восвояси, но глаза больного внезапно открылись. Надо сказать, что взгляд был достаточно острым для человека его возраста, сэр Джеймс тут же заметил меня и позвал надтреснутым голосом:

— Сестра, сестра, это ты? Входи.

Я поняла, что он видит только очертания моей фигуры в тени двери, и смело шагнула в комнату прямо к его постели.

— Это не мисс Форрестер, она уехала. Я — Вера Роуланд, сэр Джеймс, — обратилась я к нему.

Повисло молчание. Инвалид изумленно уставился на меня. Глаза у него были голубые, но не безжалостные, как у мисс Форрестер, а теплые, почти бесцветные и очень печальные. И в них застыло удивление. Сердце мое бешено колотилось, и я чувствовала себя такой виноватой, потому что знала, что не имею никакого права находиться здесь. Мама денно и нощно внушала мне, что я не должна навязывать старику свое общество.

Но тут он произнес:

— Вера Роуланд? Вера… Ты не миссис Роуланд. Слишком молода. Кроме того, зовут ее Мод.

— Я ее дочь… — От волнения язык плохо слушался меня.

Опять тишина. Потом он протянул ко мне трясущуюся руку:

— Подойди ко мне, дитя мое. Ближе, ближе. Дай поглядеть на тебя.

Я придвинулась к краю кровати, по пути автоматически поправив простыню. Шторы были полузадернуты, и в комнате царил полумрак, так разительно отличающийся от солнечного майского дня. Электрокамин был включен на полную мощность, и открыта лишь одна самая верхняя створка окна. Как душно, подумала я, но, возможно, умирающему было просто холодно.

Но нельзя сказать, что в спальне царила тяжелая атмосфера. Пахло свежестью и лавандой.

Сэр Джеймс дотронулся до меня своими тонкими ледяными пальцами. Он моргнул и прошептал:

— Теплые, теплые юные руки. Ах да, Вера Роуланд. Малышка Верунчик. Теперь я вспомнил…

— Мне нельзя тут находиться, сэр… — Слова позвучали глупо.

— Не уходи, — прервал он меня, — не оставляй меня. Останься, прошу.

— Я попаду в такой переплет, — рассмеялась я, но старик снова вмешался:

— Сядь. Сядь поближе. Хочу рассмотреть тебя.

Я уселась на кресло, стоявшее у самой постели, и нервно огляделась. Я никак не могла избавиться от чувства вины и поверить, что нахожусь в священной спальне и разговариваю с самим сэром Джеймсом.

— Мне нужно уйти, — еле выдавила я, но крепкие пальцы сжали мою руку.

— Очки, дай мне очки.

Я увидела их на прикроватном столике, на котором выстроились в ряд обычные для тяжелобольного предметы: кувшин с лимонным отваром, стакан, поильник, ваза с фруктами, часы, отсчитывающие уходящие минуты… отсчитывающие уходящую жизнь, грустно подумала я.

Неожиданно сострадание кольнуло меня в самое сердце, я наклонилась к старику и бережно нацепила очки в роговой оправе на его крючковатый нос. Теперь он пристально смотрел на меня сквозь толстые линзы. Смотрел и смотрел не отрываясь. Челюсть его отвисала все больше и больше, удивление и даже ужас читались во всем его облике.

Голос старика сел от волнения:

— Господь всемогущий! Хьюго… Хью… сынок!

Я удивленно моргнула. О чем это он? Может, он находится под действием сильных лекарств и бредит, представляя себе своего давно умершего сына?

— Дорогой сэр Джеймс, что я могу сделать для вас? — решилась я наконец задать вопрос.

Баронет собрал всю свою волю и костлявым пальцем указал на фотографию в кожаной рамке, которая стояла на причудливо изогнутом комоде напротив кровати.

— Дай, дай ее мне, — попросил он, задыхаясь.

Я послушно выполнила приказание, из чистого любопытства взглянув на фото. И тут меня пронзило какое-то странное чувство: со студийного портрета, выполненного известным светским мастером в Лондоне, на меня глядел молодой человек, мой ровесник. И мне показалось, что я смотрю на свое собственное лицо: тот же овал, густые непослушные светлые волосы, чуть вытянутые к вискам печальные глаза. Разница была только в губах: они были тоньше, а подбородок какой-то безвольный. Неожиданно в памяти всплыли слова, сказанные Лоренсом, когда он впервые увидел меня в поезде. Тогда он пробормотал нечто вроде: «Не может быть!»

Теперь стало понятно, что он увидел это сходство; он знал, но ничего не сказал мне! Все держалось в секрете… У меня поплыло перед глазами. Я была поражена до глубины души.