Грешные сестры - Анастасия Дробина

– Вот он, красавец, – спокойно сказал Мартемьянов, кивая на приведенного. – Твой, что ли, узнаешь?

– Узнать, конечно, трудно, – в тон ему ответил Владимир. – Но все-таки мой. Что хочешь за него, Федор Пантелеевич?

Северьян исподлобья посмотрел на Владимира. Опустил голову. Мартемьянов, наблюдая за обоими, усмехнулся:

– В участок я своих воров не сдаю (он так и сказал – «своих»), возиться неохота. У меня расправа коротка: мешок на голову – и в Волгу. Этот живой, потому что дрался лихо, люблю таких. Так, говоришь, ты его этим китайским выкрутасам научил?

– Я, – бестрепетно повторил Владимир. Северьян снова искоса взглянул на него, ничего не сказал. Мартемьянов усмехнулся:

– Моих молодцов тому же выучишь – и в расчете с тобой.

– По рукам, – хрипло сказал Владимир. До последней минуты он боялся, что купец шутит или издевается. И поверил в удачу лишь тогда, когда по знаку Мартемьянова хмурый приказчик разрезал веревку, стягивающую запястья Северьяна. Глядя на побелевшее лицо последнего, Владимир понял, что Северьян сейчас упадет, и поспешно подошел ближе, чтобы поддержать его, но тот все же устоял на ногах и лишь, закрыв глаза, прислонился к стене. Мартемьянов встал из-за стола и подошел ближе.

– М-да… Отделали его, конечно, знатно, – озабоченно сказал он, за волосы подняв голову Северьяну и заглянув ему в лицо. Северьян не огрызнулся, как боялся Владимир, и лишь стиснул зубы. – Ну, зубья почти все на месте, кости тоже… Вот что, идите-ка вы в баню, топлена. Чуть попозжей я вам бабку пришлю, посмотрит его. И запомни, Владимир Дмитрич, – у нас с тобой уговорено. Слово я свое сдержу, но уж и ты свое держи. Ежели обманешь – у черта за пазухой найду. Не веришь – в городе про меня поспрошай, расскажут люди добрые.

– Верю. – Владимир взял за плечи Северьяна и повлек его в сени. Впереди пошел уже знакомый приказчик. В дверях Владимир обернулся и заметил, что Мартемьянов стоит у стола и, сощурив глаза, смотрит им вслед. Но что выражал его взгляд, Владимир понять не успел: тяжелая дверь захлопнулась.

В бане – легкий мятный пар, влажные и горячие бревна стен, дубовые веники, раскаленные камни в печи. Владимир сбросил Северьяна на полок у стены, увидел у каменки ковш с квасом, щедро плеснул на горячие камни, – и всю баню заволокло белой душистой завесой. Когда пар немного рассеялся, Владимир увидел, что Северьян лежит на спине запрокинув голову, с зажмуренными глазами и часто, хрипло дышит.

– Что, худо совсем? – обеспокоенно спросил Владимир, садясь рядом. – Позвать кого?

– Не… Ништо… Не впервой. – Северьян, не открывая глаз, облизал обметанные кровью губы. – Простите меня, Владимир Дмитрич…

– Да шел бы ты… – с досадой выругался Владимир. – Ну за каким чертом ты сюда полез? Не знал будто, что этот Мартемьянов за человек…

– Знал, чего ж не знать… А вы чагравого его видели? Двухлетку, с полосой на спине? Я таких коняшек и у цыган не наблюдал, и у черкесов… Я его в астраханские степи бы угнал, татарам бы продал за такие деньги, что и ваш папаша не нюхал…

– Да зачем они тебе, дурак?!

– Я бы вам отдал… Женились бы на этой вашей Марье Аполлоновне. Сколько же женщине мучиться?

– Да с чего ты взял, что я жениться хочу? – рявкнул совершенно сбитый с толку Владимир. Северьян усмехнулся, не поднимая век.

– А сколь же вы еще так вот собираетесь? Не век же с босяками валандаться, когда-нибудь и успокоиться пора.

– Вот, я вижу, ты чуть и не успокоился… со святыми, – проворчал Владимир, вставая и снимая со стены веник. – Ладно, горе луковое, лежи и молчи. Мне тебя поскорей на ноги ставить надо, не одному же молодцов этих учить.

– Плюньте на них, Владимир Дмитрич, – зло сказал Северьян, вдруг открывая глаза. – Вот забожусь вам на чем пожелаете: как только я на ноги встану – убежим. В степи убежим, в Крым, в Бессарабию, и хвостов понюхать не успеют!

– Встанешь ты не скоро. Да и я слово дал. Лежи пока… а дальше видно будет. Да глаза-то закрой, капли полетят!

Северьян послушался, умолк – и через минуту уже блаженно стонал под ударами теплого и мягкого березового веника. А вскоре дверь парной распахнулась, и в баню вошла, мелко семеня, скрюченная, горбатая старушонка в драной кацавейке и низко надвинутом цветном платке.

– Етот, что ли, болезной? – неожиданно молодым, звонким голосом спросила она и, нагнувшись над Северьяном, убежденно сказала:

– Крепкой молодец. Скоро на ноги встанет.

Бабка не ошиблась: Северьян поднялся быстро. Около недели он пролежал в крошечной горнице верхнего этажа и почти все это время спал беспробудно, как раненое животное, леча сном ссадины, ушибы и отбитые внутренности. Просыпался он, только чтобы поесть и дать бабке сделать перевязки, а Владимиру – доставить себя по нужде до ведра. По ночам его мучили боли, он стонал сквозь зубы, но не жаловался и даже шипел на Владимира, подходившего к нему с ковшом воды:

– Да ляжьте уже, Владимир Дмитрич, житья от вас нету… Сон привиделся, только и всего…

– Сон… Пить хочешь?

– А давайте, коли все едино встали… – Он жадно, одним духом вытягивал содержимое ковша и молча падал на постель.

Через неделю Северьян, шатаясь, спустился по наружной галерее во внутренний двор дома Мартемьянова. Уже наступило лето, сирень отцвела, и вместо нее вдоль забора буйствовал махрово-розовым цветом шиповник; теплое вечернее солнце, садясь за Волгу, едва пробивалось сквозь вырезные листья росшего прямо у дома старого дуба. На вытоптанной траве скакали Владимир и один из приказчиков Мартемьянова – здоровый рыжий парень в белой рубахе, трещавшей на широких плечах. Еще десяток мужиков сидели на траве, наблюдая за схваткой. Несколько минут Северьян следил за происходящим, сидя на крыльце и вертя в губах соломинку; затем решительно выплюнул ее, пружинисто вскочил и босиком пошел через двор.

– Жалеете вы их, Владимир Дмитрич, – весело сказал он. – А ну, родимый, иди ко мне.

Владимир не успел вмешаться: он-то хорошо знал, что означает это притворно спокойное выражение Северьяновой физиономии и этот понизившийся голос. Но рыжий Степка уже радостно обернулся к Северьяну и с презрением фыркнул:

– А-а, недобитый… Ну, давай!

Степка за неделю уже успел кое-чему научиться, Владимир это знал. Но до Северьяна ему было как до небес, и зрители, ожидавшие интересного зрелища, не успели даже понять, что произошло: Степка мгновенно оказался лежащим вниз разбитым в кровь лицом, а Северьян с самой невозмутимой рожей восседал у него на спине:

– Ну, зеленые ноги, кто следушший?

К удивлению Владимира, желающие нашлись – и через минуту точно так же были разбросаны по двору, а Северьян при этом даже не вспотел. Двор наполнился сдавленными ругательствами и жалобами: «Чуть ногу, цыган проклятый, не оторвал…», «Мало мы тебя таскали…».

– Кому мало, просим еще! – откровенно издевался Северьян, стоя посреди двора на широко расставленных ногах и поглядывая на поверженных. И развернулся всем телом, услышав раздавшийся со стороны дома тяжелый голос.