Запретный рай - Лора Бекитт

Они не ели вместе — на острове это было запрещено, ибо все действия вождя считались священными, а она была всего лишь женщиной. И все же Атеа во многом вел себя не так, как другие мужчины. Он пытался разделить ее мысли, он старался сделать так, чтобы она не грустила. В часы пьянящей, всепожирающей страсти он шептал, что исполнит любое ее желание, что их любовь никогда не умрет.

По вечерам они гуляли по берегу, купаясь в свете заката, глядя, как багровый свет растекается по небу, ослепительно вспыхивая, а потом медленно тает.

Атеа и Эмили шли рука об руку и разговаривали обо всем на свете. Они не всегда находили нужные слова, но все равно понимали друг друга.

Они говорили о золотой дороге, начертанной в море лучами заходящего солнца, по которой уходят души умерших. О вратах зари, открывавшей путь для юных искателей приключений. О ветрах, которые знают древнюю мудрость и шепчут вечные песни.

Легкий бриз трепал волосы Эмили, и они закрывали ее лицо золотистой вуалью. Ей было приятно ступать босыми ногами по теплому мокрому песку, она наслаждалась свободой тела от прилегавшей к нему одежды.

Разумеется, ей многого не хватало: книг, некоторых вещей, привычного общения. Тефана и Киа были веселы, исполнительны и милы, но они не могли стать настоящими подругами Эмили.

Пища на острове была поразительно однообразна. Ее готовили раз в день, после полудня, в земляной печи. По утрам обходились холодными остатками вчерашней трапезы. Мясо ели лишь по большим праздникам, вроде свадьбы Атеа и Эмили, но, похоже, никто не страдал от этого. У женщин было не так уж много работы: поскольку тапа раскисала в воде, грязную одежду не стирали, а просто выбрасывали. Посуду тоже не приходилось мыть: пищу раскладывали на банановых листьях, а ели руками.

Иногда Эмили думала о том, сумеет ли подарить Атеа наследника? Тефана и Киа сказали, что жена вождя обязана произвести на свет ребенка не позже чем через год со дня свадьбы: в противном случае муж вправе ее отвергнуть. Полинезийки рожали часто и много; на Хива-Оа дети не болели и не умирали, ибо здесь царило вечное тепло и было вдоволь еды. Эмили ни разу не встретила ребенка с врожденным уродством или каким-либо заметным недостатком.

Порой она задавалась вопросом, не захочет ли Атеа взять вторую жену? Ведь обычаи не запрещали, а поощряли это. Чем больше у арики женщин и детей, тем сильней его мана. Он обещал, что она будет единственной, но со временем все может измениться.

Однажды она заговорила об этом с Тефаной, и та спокойно ответила:

— Ну и что? У вождей так принято. Все равно первая жена считается главной.

Эмили оставалась одинокой среди местных жителей, потому что не понимала их, а они не понимали ее. Дело было не в речи (мало-помалу она постигала язык маркизцев), а в образе жизни, мыслях и чувствах островитян, которые не задумывались о будущем, не страдали по прошлому, всегда улыбались и никогда не плакали.

Не проходило дня, чтобы Эмили не вспоминала отца. Она не могла представить, чтобы Рене уехал во Францию без нее, и вместе с тем не надеялась, что он до сих пор находится на Нуку-Хива. Они всегда жили вдвоем, отец воспитал ее, у них был свой мир, а потом она его бросила, предала.

Иногда Эмили мысленно переносилась в Париж и путешествовала по знакомым улицам, а порой «навещала» свою комнату. Она думала о погруженных в сон книгах, об уютном мерцании свечей, о тихом поскрипывании мебели, и ей не верилось, что она никогда не вернется в Париж.

Однажды Эмили попросила Атеа отвезти ее на Нуку-Хива. Ей хотелось расспросить об отце, а еще разузнать, нельзя ли привезти с материка книги и письменные принадлежности.

Атеа ответил, что, к сожалению, сейчас это невозможно. На Нуку-Хива что-то готовится: если он высадится на остров, его наверняка возьмут в плен и уже не отпустят.

Эмили кивнула. Она жалела о своем дневнике, оставленном на Тахуата, о его девственно-чистых листах, об острых перьях и темно-синих, как ночной океан, чернилах, плескавшихся в хорошо закупоренной склянке. Жалела о невысказанных словах и тех тайнах, какие могла бы ему доверить. В отличие от полинезийцев она не могла полагаться только на память.

Время шло, а она продолжала жить чувствами. День ото дня ела простую пищу и облачалась в лубяную одежду. Носила ожерелье из жемчужин, каждая из которых стоила целое состояние. Пила воздух, наслаждалась лаской волн. Ей нравилось находить во взгляде, улыбке и смехе Атеа отблеск и отзвук любви. И она понемногу приучала себя к мысли, что так будет всегда.