Одноклассница - Лия Абаль

Это ей он позволял быть критиком своих творений. Это её восторг он представлял, когда ставил точку в своём очередном романе. Её мнением дорожил и жадно ловил каждый вздох, каждую искорку в глазах, когда она читала его «шедевр». И с деланным спокойствием ждал, когда она закроет последнюю страницу и поднимет свои глаза. Её глаза! Слепец! Да лучше этих глаз нет никаких глаз в мире. В них тепло и радость жизни. В них сама жизнь! Его жизнь.

– Со мной всё в порядке, – сказала она где-то из подмышки, – всё в порядке. Просто голова закружилась.

А он всё сидел и прижимал её к себе, и ничего ему не хотелось менять. Вот так бы и сидел вечность. Ему так было хорошо, так спокойно. Наконец-то! Он так устал за последний месяц, что неожиданно обретённый покой казался верхом блаженства.

– Прости, Марина, я сделал тебе больно? – он оторвал себя от жены и осторожно взял двумя руками её голову.

– Нет, не больно, – ответила она, – сначала ты меня чуть не утопил, а потом попытался задушить.

Он засмеялся и чмокнул её в нос. Марина попыталась встать на ноги.

– Нет, не вставай. Я сам, – сказал Семён и поднял её на руки.

«Господи, да она ничего не весит!» – подумал он и, как драгоценную китайскую вазу, понёс в комнату. Усадил на диван, а сам пристроился на полу и обнял её колени.

– Марина, девочка моя, прости меня. Я был глупцом, я так измучил тебя, прости. Ты знаешь, творческие натуры… – начал, было, он, но тут же осёкся, – в общем, я кретин и нет мне прощения!

Он посмотрел в её черные глаза и замер.

– Простишь ли ты меня когда-нибудь? – и поцеловал её коленки. – Я – урод, хуже – я моральный урод.

Марина тихо засмеялась и поцеловала его в макушку.

Семён затих что-то мучительно обдумывая, набрал в лёгкие воздуха и тихо произнёс:

– Марин, я хочу тебе кое-что рассказать…

– Может, не надо, Сём, – встрепенулась Марина. – Как-нибудь в другой раз, хорошо? – она попыталась взъерошить его волосы, но он нервно дёрнул головой.

– Нет, сейчас, именно сейчас. Я это заслужил.

– Что заслужил? – пробормотала онемевшими губами Марина.

– Твоё презрение.

– Я не… – начала Марина.

– Нет, молчи и слушай. На карнавале… Ты помнишь карнавал? Конечно, помнишь…

Марина хотела что-то сказать. Но он жестом остановил её.

– Молчи. Иначе мне… мне будет трудно собраться с мыслями. Так вот, в тот день, вернее в ту ночь… я тебе изменил.

Все краски сошли с и без того бледного лица Марины.

– Сёма, послушай…

– Молчи! – он почти крикнул на неё. – Я в тот вечер танцевал с той Незнакомкой в голубом и я… я как будто сошёл с ума. Я ничего не понимал, меня как магнитом тянуло к ней. Я видел только её глаза в прорезях маски, её шею, фигуру… и вдруг захотел её. Её запах пьянил, и сознание моё помутилось. Это было как наваждение, сон. Я не отдавал себе отчёта, что я делаю! Может, она меня околдовала? Не знаю. Но я уже не подчинялся ни своей воле, ни своему здравому смыслу. Прости, Мариночка, я сволочь, гад, я предал нашу любовь, я не устоял перед искушением! – Семён вскочил, взъерошил волосы и зашагал по комнате. – У меня просто горело внутри, – продолжал он, боясь посмотреть на жену.

Марина сидела, опустив голову, и не шевелилась.

– Музыка закончилась и она пошла к выходу, а я как баран побрёл за ней. Я видел только пятно её голубого платья, и вдруг оно исчезло, я растерялся и тут… она потянула меня к себе… и я провалился…

Он замолчал, потом решительно подошёл к Марине и заговорил, глядя ей прямо в глаза:

– Когда я очнулся, я оказался на полу в библиотеке. Я чувствовал себя, как после наркоза. Я плохо понимал. Но потом… потом я то презирал себя, то опять впадал в это наваждение.

Семён продолжал говорить, понимая, что каждым своим следующим признанием подписывает себе приговор. Но только так он сможет очиститься от этого. Он не мог больше лгать. Марина – добрая и умная, она поймёт его, пусть даже не простит. На прощение он уже слабо надеялся, но на понимание он, всё-таки, рассчитывал. Он ненавидел себя за свою слабость. Но кто не поддавался искушению? Кто не попадал в плен грёз и иллюзий? Кто не обманывался внешностью? Кто? Скажите мне, кто? Кто из нас абсолютно безгрешен?

Раскаяние, истинное, возрождало в нём слабую надежду на благодушие своей умницы-жены.

Он смотрел, как из глаз Марины капают крупные слёзы, и продолжал свою собственную казнь.

– Марина, ты имеешь полное право презирать меня, простить такое очень не просто… – он замолчал, – но, если можешь, прости.

У Марины затряслись губы. Она открывала и закрывала рот, пытаясь что-то сказать, но слёзы душили её, и голос не слушался.

– Не говори ничего сейчас, у тебя есть время. Подумай. Я буду ждать, сколько ты захочешь… но… – он кашлянул, – если ты захочешь уйти от меня… я пойму. Разреши только хоть иногда общаться с тобой… как другу.

Марина завыла.

– Сёмушка… – только и смогла она выдавить из себя.