Две сестры - Эйлин Гудж

— Что-то не так?

— Нет, все в порядке, — солгала Линдсей.

Сестра прищурилась.

— Я могу переодеться, если хочешь, — предложила она, но без особого энтузиазма.

— У нас уже нет времени. Пора выходить, мы и так опаздываем. — Линдсей бросила взгляд на часы. — А где мисс Хони?

Пропустив ее вопрос мимо ушей, сестра, в свою очередь, осведомилась:

— А разве ты не будешь переодеваться?

— Наброшу что-нибудь и через минуту буду готова.

Керри-Энн разглядывала ее с таким же сомнением во взоре, что и сама Линдсей несколько минут назад, словно прикидывая, в какой же наряд можно успеть облачиться за столь короткое время. Но, в отличие от Линдсей, она явно предпочла оставить свои комментарии при себе.

— Конечно. Тебе виднее. — Она равнодушно пожала плечами и вернулась к своему журналу.

А взгляд Линдсей остановился на старом надколотом блюдечке, стоявшем на кофейном столике. В нем лежали несколько испачканных губной помадой сигаретных окурков. Керри-Энн заметила, куда она смотрит, и с вызовом бросила:

— Не беспокойся. Я курила снаружи.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, — отозвалась Линдсей, но голос выдавал ее недовольство.

Керри-Энн отложила в сторону журнал и томно встала с дивана, сбросив с колен Фагина, который поспешил присоединиться к своей сестре Эстелле, игравшей с щепкой для розжига возле камина.

— Послушай, а ведь ты не шутила, когда говорила, что это — забытое Богом местечко, — произнесла Керри-Энн, цокая высоченной платформой, — она подошла к окну, чтобы выглянуть наружу. Повернувшись к Линдсей, она полюбопытствовала: — Тебе здесь никогда не бывает одиноко, а?

— Это мне и нравится, — ответила Линдсей.

— Смешно, но я бы никогда не подумала, что ты предпочитаешь уединение.

— Потому что я целыми днями нахожусь в окружении людей? — улыбнулась Линдсей. — Именно поэтому мне так нужны мир и покой, когда я возвращаюсь домой.

Некоторое время Керри-Энн обдумывала ее слова, а потом кивнула.

— Да, понимаю. Вроде того, как я работала в «Хутерс»[28]. Последнее, что мне было нужно, — это чтобы какой-нибудь придурок приставал ко мне после того дерьма, которое я вынуждена была терпеть в течение смены.

Линдсей не вполне уловила аналогию, но тем не менее согласилась:

— Именно так.

— Зато здесь очень уютно.

Линдсей проследила за взглядом сестры и как будто заново увидела комнату — глазами Керри-Энн. С тех пор как она жила здесь со своими родителями, мало что изменилось. Та же самая «вагонка» на стенах; истертые доски пола под ногами, на котором там и сям были разбросаны коврики, сделанные из полосок ткани, продернутых сквозь холст; светильники в стиле «искусство и ремёсла»[29]и, наконец, разнокалиберная мебель. Взгляд ее задержался на встроенных полках по обе стороны от камина. Одну стену занимали книги и старые виниловые пластинки Арлен — главным образом, оперные арии, — а другая была отведена под коллекцию окаменелостей и минералов Теда. В углу, рядом с камином, приткнулся медицинский стеклянный шкафчик, в котором хранились камешки и окаменелые кости меньшего размера. Единственным, что ее родители любили не меньше музыки и природы, были «блошиные рынки». Дом был битком набит сокровищами, которые они натаскали сюда за долгие годы, тогда как вклад Линдсей ограничивался новой проводкой, кое-какими бытовыми приборами и сантехникой.

Керри-Энн подошла к стереосистеме и начала перебирать коллекцию компакт-дисков, собранную Линдсей.

— Значит, ты предпочитаешь классический рок? Круто. Хотя, должна признаться, как-то не представляю тебя слушающей «Степпенволф»[30]. Но, как говорится, не суди о содержимом по его обертке. — И сестра уставилась на Линдсей с таким видом, словно увидела в книге фразу, значение которой не понимала.

Линдсей слабо улыбнулась и ответила:

— Больше всего на свете я люблю книги и музыку. — Она бы страшно сконфузилась, если бы ее сестра или кто-либо посторонний видел ее в те минуты, когда она врубала музыку и отрывалась по полной, иногда даже отплясывала в нижнем белье. Единственным человеком, кто видел все это непотребство собственными глазами, была мисс Хони, но и она в былые годы не считала зазорным составить компанию Линдсей в танцах в таком же скудном одеянии. — Ты не стесняйся. Не знаю, какую музыку ты слушаешь, но здесь у нас полный набор — от Паваротти до «U2»[31].

— Кто такой Паваротти?

Линдсей изо всех сил постаралась не выдать своего изумления. Кто же не слышал о ныне покойном великом Лучано Паваротти? Но она ограничилась тем, что ответила:

— Да так, один оперный певец.

После этого она поспешила к себе, чтобы переодеться. Вернувшись в гостиную через несколько минут, она застала Керри-Энн и мисс Хони поджидающими ее у дверей. Пожилая женщина предстала во всем своем вечернем великолепии: кружевная блузка с длинными рукавами бледно-розового оттенка, в тон помаде, и пышная юбка из тафты изумруднозеленого цвета, которая негромко зашуршала, когда мисс Хони покрутилась на месте, чтобы продемонстрировать свой наряд. Довершали картину эрзац-бриллиантовое ожерелье и приобретенные через Интернет сережки. Единственной уступкой возрасту стали скромные туфли-лодочки на низком каблуке. Проведя на ногах весь день, она не собиралась и дальше ковылять на шпильках, сообщила им мисс Хони.

Линдсей ощутила себя старой девой в своем черном вечернем платье и жемчугах.

— Кто-кто, а уж вы точно знаете, как подать себя, — сказала она, с улыбкой глядя на неподражаемую мисс Хони.

— На нас никто не обратит внимания, можешь не сомневаться, — успокоила ее Керри-Энн.

Линдсей от всей души надеялась, что так оно и будет. Ей не нравилось быть в центре внимания, а что касается ее сестры… словом, лучше бы она держалась в тени.

Вскоре они уже ехали по тянущейся вдоль побережья автостраде номер 1 во взятом напрокат «хюндае» Керри-Энн. Пасифика располагалась всего в двадцати минутах езды от Лагуны Голубой Луны, но в каком-то смысле это был уже совершенно другой мир. Это место находилось достаточно близко от города, чтобы привлечь желающих жить в пригороде, посему его населяли преимущественно сливки общества, тогда как в Лагуне Голубой Луны обитали, в основном, представители рабочего класса. Казалось, каждый дюйм прибрежной полосы был использован при строительстве дорогих зданий, наподобие недавно возведенной многоэтажки, в которой жил Грант.