Неблагоразумная леди - Элинор Смит

Пруденс поняла, что ни чепец, ни платье в данном случае не имели значения. До тех пор пока она приносила в дом отблеск славы и богатства, все ей сходило с рук. Она даже не удивилась бы, если бы на полу в кабинете у нее появился ковер. У нее и сейчас была вытертая до основы циновка, но в сочетании с книжными полками и портретами она выглядела убого.

На следующий день явился Даммлер, но без Ашингтона. Кларенс, миссис Маллоу и Пруденс удивились, что он один.

— У Ашингтона деловая встреча, но скоро он объявится. Я пошел вперед, чтобы предупредить вас и познакомить, когда он придет. Вижу, вы надели ваш чепец, чтобы произвести на него впечатление солидностью и серьезностью? — язвительно заметил он Пруденс.

— Ей чепец очень идет, — тут же вмешался Кларенс. — Я ей все время об этом говорю.

— Это я сбиваю ее с толку и уговариваю снять его, — с улыбкой заметил Даммлер.

— Да нет, я ей все время говорю, что в чепце она выглядит старше своих лет, — не моргнув глазом подхватил Кларенс.

— Как дела на поприще живописи, мистер Элмтри? — спросил Даммлер с лукавой улыбкой.

— Открыл новый способ писать бриллианты, — с серьезным видом сообщил Кларенс. — Совсем не как Рубенс и все эти старые мастера, которые писали их как прозрачное стекло мазками белого и голубого. И не как гранат или изумруд. Это призма — вот что такое алмаз. Все цвета радуги. Я открыл это, рассматривая ожерелье племянницы на свет. Вы слышали о том, что Севилья подарил ей?

Даммлер молча кивнул.

— Он прислал ей ларчик с ожерельем из бриллиантов — крупные, с яйцо, — только он ей не по душе — иностранец, сами понимаете. С этими иностранцами всегда что-то не так, согласитесь. Конечно, она его отвергла, этого беднягу, ну да оправится.

Это было явное доказательство, что Хетти ошибается. Даммлер с облегчением услышал подтверждение.

— А вот, кажется, и доктор Ашингтон, — с несказанной радостью объявила Пруденс.

Доктора впустили и представили мисс Маллоу. Даммлер откланялся, а Кларенс и миссис Маллоу ушли к себе, чтобы дать гостю поговорить с Пруденс. Ашингтон выглядел настоящим интеллектуалом, чуть не эстетом. Высокий, тощий, со впалыми щеками и блестящими проницательными глазами. Он был шатеном с начинающей пробиваться сединой. На взгляд Пруденс, ему можно было дать лет сорок.

Когда они остались одни, он проговорил:

— Никак не ожидал, что вы так молоды. Судя по вашим книгам, можно было дать вам гораздо больше, во всяком случае, в книгах чувствуется зрелость. Я ни в коем случае не хочу сказать, что они старомодны.

— Мне двадцать четыре года.

— Для такого возраста вы достигли немалого. Три книги издали и пишете четвертую, как сказал мне Даммлер.

— Да, сейчас я работаю над новым романом.

— Прекрасно, прекрасно. О, я против того, чтобы книги пекли как блины, на манер Скотта. А вот по книге в год — это то, что нужно. Это поддерживает тонус и наращивает мастерство. В ваших книгах я вижу постоянное совершенствование и рост профессионального уровня.

— Спасибо, — отозвалась Пруденс, не совсем понимая, что он имеет в виду. — Я удивилась, когда мне сказали, что вы хотите писать обо мне. Не ожидала внимания к своей особе со стороны такого знаменитого журнала.

Такая наивная лесть пришлась как нельзя кстати.

— Признаюсь, я не был знаком с вашим творчеством. Это Даммлер указал мне на ваши книги. Вы же понимаете, в свет выходит столько романов, и книги, написанные женщинами, воспринимают по большей части как развлекательные, не более.

Поскольку сама Пруденс так и относилась к своим книгам, она не нашлась что сказать.

— Спасибо, — повторила она и вспомнила о его словах насчет Даммлера. Выходит, это Даммлер сказал ему о ней и этим интервью она обязана ему?

Они стали говорить о ее книгах. Ашингтон спросил ее о главной теме ее творчества, тогда как ее, на самом деле, заботили только фабула и характеры. Они решили, что ее тема, ни много ни мало, жизненная ткань английского среднего класса и то, чем она держится. Затем он стал расспрашивать ее, что она думает о госпоже Уоллстоункрафт и феминизме.

— Я совсем не знакома с ее трудами, — призналась Пруденс. — Я немного читала ее «Обоснование прав женщин», но не считаю себя феминисткой.

— Значит, вы не поборница высшего образования для женщин?

— Боже упаси! Я лично пять лет училась в семинарии. Если некоторые женщины хотят получить его и это не мешает им жить и исполнять свои обязанности, хотя, честно говоря, лично я не думаю, что латынь и греческий настолько уж интересны женщинам. — Про себя она подумала, что и мужчинам не стоит тратить годы на изучение этих мертвых языков, но вовремя спохватилась и не сказала этого. Доктор чуть не в каждую фразу вставлял латинскую цитату, к чему восстанавливать его против себя?

Ашингтон снисходительно улыбнулся:

— Как вижу, вас не особенно интересуют более широкие проблемы — война, политика, экономика, революционные движения западного общества.

— Мой мир достаточно маленький. Я часто слышу, что писателю лучше писать о том, что он хорошо знает, а моя жизнь довольно замкнутая. Но я пишу для женщин — женщин интересует дом, общество в узком смысле круга друзей и соседей, а юных женщин — как выйти замуж. Это и есть моя тема. Другие проблемы я предоставляю мужчинам.

Она говорила простые истины. Когда Ашингтон расспрашивал о ее отношении к «революционным движениям» и «либеральным настроениям», она его почти не понимала. Пруденс писала о людях — о том, что у них на сердце и на уме, как об этом писали Шекспир и другие писатели. Ее ответы нравились Ашингтону. Это позволяло ему легко признавать ее достижения, не боясь, что он имеет дело с феминисткой и интеллектуал кой. Феминизм он ненавидел всеми фибрами души. В этом отношении доктор был весь во власти условностей; его страшили женщины, посягающие на привилегии мужчин, и он всей душой ратовал за то, чтобы женщины оставались у домашнего очага.

Он готов был признать, что мисс Маллоу пишет довольно живо. У нее явно не было особых претензий, и это ему также нравилось. Ему нравилось, что она живет со своей родней как истинная христианка, что носит чепец, скромна и с почтением относится к нему. Ему понравились и ее голубые глаза, и стройная фигура, что, впрочем, было уже из другой оперы. Он пробыл у нее два часа, пил с ней чай и остался о ней высокого мнения. Столь высокого, что на следующий день вернулся с дополнительными вопросами и приглашением пожаловать к нему и его матери на чашку чая в воскресенье. Пруденс с радостью приняла приглашение, ни на миг не заподозрив, что за этим строгим фасадом сердце — еще далеко не старое — бьется чуть быстрее.

Утром в воскресенье забежал Даммлер; он хотел расспросить Пруденс об интервью, а заодно принес наконец Шиллу, которую забыл захватить с собой, когда привел Ашингтона.

— Ну и как прошло с доктором? — спросил он.