Горько-сладкая мелодия - Кейт Стюарт

Истон плачет, не скрывая слез, не отрывая взгляда от нашего прекрасного малыша, а затем поднимает глаза на меня — всё ещё полные чуда. Он наклоняется и целует меня в губы так благоговейно, как только можно. Я отвечаю ему поцелуем, вкладывая в него всю любовь, которую чувствую. Когда он медленно отстраняется, мы не говорим ни слова, нам это не нужно.

Мы снова там. В моем самом любимом месте.

Переполненный счастьем и одновременно совершенно вымотанный, Истон берет нашего мальчика на руки, когда в палату осторожно заходит нервничающая медсестра. Ее взгляд мечется между нами.

Растерянная, но теплая улыбка Истона появляется сама собой, успокаивая ее, когда он говорит:

— Дайте угадаю. Четверка из слегка обезумевших бабушек и дедушек требуют доказательств, что внук действительно существует?

Она с облегчением смеется.

— Примерно так.

— Дайте нам две минуты, — просит он, не отрывая взгляда от малыша.

— Я не уверена… — она с тревогой оглядывается на дверь.

— У вас всё получится. Всего две, — мягко уговаривает Истон, дружелюбно подмигивая.

Ее щеки слегка розовеют.

— Договорились.

Истон переводит взгляд на меня и считывает выражение моего лица — оно, наверное, выдает отголосок вины за то, что я хоть на секунду усомнилась, что он не будет рядом со мной или с нашим сыном. Потому что он был прав: какое-то время я действительно поверила в иллюзию.

— Никаких сожалений, красавица. Господи, я ни о чем не жалею, и ты тоже не должна, хорошо? Все наши ошибки привели нас к этому моменту. Не позволяй ничему отнять его у тебя. Или у нас.

— Как тебе это удается?

— Всё просто. Ты — моя любимая книга, красавица, — он опускает взгляд на нашего сына. — Твои глаза, а всё остальное — мое.

— Мне кажется, в этом персиковом пушке всё-таки есть рыжеватый оттенок, — язвлю я.

Он бросает на меня понимающий взгляд и ухмыляется.

— По-моему, ты преувеличиваешь, детка.

— Знаю, — вздыхаю я, прекрасно понимая, что наш ребенок — вылитый Краун. А именно — его отец.

— Какие длинные пальцы, — шепчет он, когда крошечные пальчики обхватывают его указательный. Он осторожно устраивает малыша у себя на коленях. — О, а вот эти длинные пальцы на ногах точно твои.

— Эй!

— Детка, — он приподнимает бровь, — у тебя слегка… странные пальцы.

— Это называется «доминирующий палец». Когда второй палец длиннее большого — это признак доминирования.

Он округляет глаза и обращается к нашему сыну, будто они уже делятся секретами.

— Тут не поспоришь.

Я прижимаюсь щекой к подушке и смотрю на мужчину, который изменил мою жизнь в ту самую минуту, когда вошел в нее. Я влюбилась в ранимого искателя смысла, которым он был в день нашей встречи в Сиэтле. Влюбилась еще сильнее — в сексуального, уверенного, притягательного мужчину без иллюзий, который снова и снова требовал от меня быть смелой. Я была по уши влюблена в того, кто закружил меня в вихре внимания и нежности, и женился на мне под звездами в пустыне. Я отчаянно нуждалась в мужчине, который нашел меня среди хаоса, созданного нашим союзом — созданного нами, — чтобы вновь признаться в своей преданности и жениться на мне во второй раз, без горечи в сердце.

Я была потеряна для всего мира из-за мужа, который в последние годы изо всех сил пытался стать тем супругом, каким хотел быть, решив любой ценой удержать меня рядом.

И сегодня, разглядывая его почти так же, как тогда в Мексике, но теперь в голубом больничном халате, с темными ресницами, опускающимися на щеки, пока он смотрит на итог всего, что мы пережили и за что боролись, — я влюбляюсь в Истона — отца.

И пусть сейчас мне кажется, что любить его сильнее уже невозможно, я уверена, он еще меня удивит. Он всегда это делал.

Истон продолжает свой первый разговор с нашим зевающим малышом, а я смотрю на них, пораженная им и только что появившейся на свет второй любовью всей моей жизни.

— А теперь посмотрим, унаследовал ли ты мамин музыкальный вкус.

— Будто у него есть выбор, — закатываю я глаза. — Мой вкус — это твой, не забыл?

Он улыбается, глядя на меня, и в его глазах мерцает гордость.

— Мы это сделали, детка.

— Сделали, — выдыхаю я, убаюканная его голосом и спокойная от вида нашего мира в его руках.

— Спасибо, — шепчет он.

— Командная работа, — пожимаю я плечами так, будто двенадцать часов родов сущий пустяк.

Совсем не пустяк.

Это был ад на земле, ставший выносимым лишь потому, что он прошел его вместе со мной: держал за руку, шептал слова поддержки, давая мне ту силу, в которой я отчаянно нуждалась.

Токсикоз — миф. Меня рвало днем и ночью три месяца подряд.

Гормоны беременности — без комментариев. Мне стыдно.

Дискомфорт во время беременности сильно приуменьшают. Я готова возненавидеть любую женщину, заявляющую, что ей нравилось быть беременной.

Секс во время беременности? За это я могу поручиться — это почти религиозный опыт, и отказываться от него я не собиралась. В какой-то момент я была такой озверевшей, что умудрилась уговорить Элис прилететь и доставить меня к Истону во время одной из его редких отлучек, просто ради секса. Не думаю, что он когда-либо смеялся так сильно, как в ту ночь, когда я ворвалась в его гостиничный номер, требуя секса и размахивая руками над своим огромным беременным животом. Я была для него настоящей маньячкой и в процессе едва не сломала своему мужу его прекрасный член. Я ни о чем не жалею.

Крики во время родов — не миф. В фильмах это показывают слишком мягко. Я прочувствовала это дерьмо сполна и едва не вырубилась от боли.

А еще послеродовой период — отвратителен, и не просто так его вырезают из фильмов.

Реальная жизнь, черт возьми, бесконечно далека от любых сказочных образов и вообще от всего, что нам так старательно вбивают в голову.

Зато правда куда ценнее.

Моя правда?

Я вышла замуж за рок-звезду, который до сих пор настаивает, что он просто музыкант. Мы просто договорились не соглашаться друг с другом в этом вопросе.

Я всегда буду чрезмерно оберегать его и то, что у нас есть. Так же, как и он будет яростно защищать