Под парусом надежды - Вера Колочкова

Выскочив за дверь, она подхватила отца за локоть, впихнула в кабинет и пошла быстрым шагом по коридору, неся в себе готовые вот-вот пролиться слезы. Скорее. Скорее. На улицу. Во двор. На дальнюю скамеечку. Спиной к окнам. Здесь никто не увидит…

Вообще-то она очень редко позволяла себе поплакать. С тех самых пор, как отец от них ушел. Смотрела утром в припухшие красные материнские глаза и думала про себя: бесполезное это занятие – плакать. Получается, что ты весь свой будущий день заранее на плохое «наплакиваешь», а хорошее к нему так и не прибьется. И потому по утрам Кира старалась улыбаться. Просыпалась-потягивалась и улыбалась, потом умывалась-улыбалась, в транспорте ехала – тоже всем улыбалась… Между прочим, очень даже помогало…

– Ну вот, теперь мы будем слезы лить! – услышала она над головой Кларин голос. – Сама себе неприятность устроила, а теперь смотрите-ка, рыдает! Чего ж ты так, девушка?

– Я и не рыдаю вовсе, что вы… – икнув, шумно вдохнула в себя воздух Кира, торопливо смахивая со щек слезные дорожки, – просто… так получилось, само собой…

– Да нет, дорогая… – присаживаясь рядом и доставая из кармана брюк пачку сигарет, вздохнула Клара. – Само собой ничего и никогда не получается… Ишь, чего захотела! Само собой! На тарелочке с голубой каемочкой! А фиг тебе с маслом не хочешь?

Она прикурила неторопливо, откинулась на спинку скамейки, выпустила из алых губ струйку синего дыма. Потом повернула голову, стала рассматривать Киру очень внимательно. Потом снова потянулась губами к сигарете, затянулась, оставив на фильтре щедрую порцию жирной помады. Потом заговорила тихо:

– Ты хоть понимаешь, какую глупость сейчас сотворила? Отдаешь себе отчет?

– Это вы про что? – удивленно повернулась к ней Кира. – Про отца моего?

– Ой, да что мне твой отец… Отцу Линьков поможет, конечно. Это не вопрос. А результат каков? Отцу будет хорошо, а тебе плохо? Ты хоть понимаешь, что с собой творишь, девушка?

– А что я с собой творю?

– А то! Ты ж не дура, ты ж сама видишь, что Линьков сейчас к тебе просто присматривается! Испытательный экзамен устраивает! Он же тебя в семью решил взять, за Кирюху своего инфантильного замуж выдать, чтоб тащила ты его потом на своем бабском горбу… А сама по себе ты на фиг ему не нужна, возиться со стажерским твоим стажем! Первый тур, я думаю, ты хорошо прошла – и умная, и красивая, и неизбалованная, потому как родом из бедности. И толковая достаточно. И потому высоко оценить должна свой жизненный шанс из этой бедности выбраться. А ты ему папу под нос подсунула… На фига? Чтоб он о всякой там наследственности задумался? О плохих генах? Ты чего, девушка? Ну, пошел папа и пошел, зачем ты его остановила-то? Не сообразила, что ли?

– Ой, да не смогла я… – вяло махнула рукой Кира. – Не смогла, и все… Я же ему дочь все-таки…

– Ну, знаешь, ты слишком многого от жизни хочешь, дорогая… И рыбку хочешь, и сковородку чистую! Тут одно из двух: или ты отбрасываешь от себя всю эту чувствительную дребедень, или тонешь в ней, наверх так и не выпрыгнув. Потому что иначе тебе в этой профессии делать нечего! Искоренять надо в себе дурные привычки! Перепахивать себя полностью и вырывать их, как дурные сорняки! Ишь, не смогла она! А ты смоги! Потому что все могут!

– А вы смогли, значит?

– Ну да… Я по молодости такая же дура была, как ты… А потом поняла – нет у меня возможности на всякие сопли растекаться. Я ж не Марина Линькова, за мной крутого папочки не стояло…

– А вы что, Марину давно знаете?

– Давно. С института еще. А Серегу так вообще со школы знаю. Учились мы вместе. Потом вместе в юридический рванули. Он, знаешь, тогда другим совсем был… Он даже и Линьковым еще не был…

– Не поняла…

– Ой, да чего тут понимать? – болезненно поморщилась Клара. – Он был просто хорошим парнем – Серегой Маховским. Таким же вот умным да положительным, как ты. Потому его крутой папаша Линьков для Мариночки и приглядел. И к себе приграбастал, в полную личную собственность. Смотри-ка, не ошибся… А если бы не приглядел, может, и я бы теперь не Гинзбург была, а Маховская…

– Понятно… – тихо прошелестела Кира, с удивлением глядя на Клару.

– Да ничего тебе непонятно! Понятно ей… Думаешь, это так просто, жить и друг другу завидовать?

– А… Кто кому завидует?

– Я завидую Марине. Марина завидует мне. Я ей – что она с Серегой живет и ничего не делает. А она мне – что я сама по себе живу и вроде как вольными хлебами кормлюсь, пашу себе лошадью самостоятельной. Сейчас же это так модно – чтоб женщина самостоятельная была, чтоб от мужика не зависела. Так и живем во взаимной неприязни… А в институте, между прочим, поначалу подругами были! Вот так, дорогая моя Кира. Выдала я тебе страшную семейную тайну…

Она затянулась в последний раз, выщелкнула ставший совсем уж кроваво-красным окурок в траву. Потом достала из кармана пудреницу, вытянула губы трубочкой и, пытаясь заглянуть в маленькое зеркальце, смешно и ласково проговорила:

– Хитрее, хитрее надо быть, девочка… Надо уметь цепляться за свой жизненный шанс… И чем-то жертвовать тоже надо… И никакого пафоса не допускать. Ишь, не может она! Совесть у нее дочерняя проснулась! Совесть для адвоката – штука совсем бесполезная. Да и вообще… Знаешь, как умные люди говорят? Человек, который изо всех сил стремится делать добро, сам не понимает, чего от жизни хочет…

Чем-то совсем уж тоскливым повеяло вдруг от этой ее ласковости и внимательного себя в зеркале разглядывания. Одиночеством повеяло, плохим, неуживчивым характером, критическим возрастом, искусственно взращенным в себе цинизмом и тоской по тому самому пафосу, который Кире не надо даже и сметь в себя допускать. Кира вдруг представила, как, придя домой, Клара старательно смывает с лица толстую броню макияжа, и наносной цинизм смывается вместе с ним, и ходит по своему дому обыкновенная и не очень счастливая женщина – никакая не клоунесса…

– Ну, поплакала немного? Пошли, что ль? – тяжело вытащила из скамейки свое полноватое тело Клара. – А то подсунула мужикам папашу своего деклассированного, а сама в кусты…

Отца, когда они пришли, в конторе уже не было. Петечка с Алексеем Степановичем, сидя напротив друг друга за Петечкиным столом, что-то бурно обсуждали – судя по всему, ту самую казусную отцову ситуацию с паспортной женитьбой. Увидев Киру, Петечка проговорил ей радостно:

– Не переживай, стажерка! Ничего страшного с твоим батяней не случится – при всем своем останется! Мы тут со Степанычем уже и план разработали, как действовать будем!

– Какой план? – присела к ним, подвинув поближе стул, Кира. – Исковое будем подавать о признании брака недействительным? Так я напишу, я все сама оформлю…

– Стоп, стоп! Ишь, разогналась как! Делать нам больше нечего, как с твоим батяней по судам таскаться! Мы проще поступим. Так скажем – топорнее.

– Это как?

– Да все элементарно, – пожал плечами Петечка. – Сходим со Степанычем к твоей овощной Дульсинее, побеседуем по душам… Ну, парочку ребяток поздоровше из местного отделения милиции прихватим, которые при формах да при регалиях будут. Так, для видимости серьезного положения. Степаныч договорится, у него там связи остались. Надо же им когда-никогда добрым делом заняться…