Ночи дождей и звезд - Мейв Бинчи

Мария рассмеялась.

— Мне с тобой хорошо… не думала, что буду смеяться снова. — Она положила ладонь на руку старой женщины.

— Да, ты будешь смеяться, — пообещала Вонни. — Плачь сколько сможешь, но и смеяться не забывай. Именно так можно выжить.

Дэвиду не хотелось возвращаться в дом, где он остановился. Семья горевала по погибшему сыну, и Дэвиду казалось, что он мешает. Фионе не хотелось идти пешком в дом Элени, чтобы спать там в одиночестве, зная, что Шейн бросил ее без объяснений, без письма, без самой короткой записки.

— Почему бы вам тут не остаться? — вдруг предложил Томас. — Фиона может спать в дальней комнате, Дэвид на диване. — По их лицам он понял, что они благодарны ему и рады.

Они кивнули в знак согласия:

— Эту ночь не хочется коротать одному.

— Можно остаться в участке? — спросил Андреас брата Йоргиса.

— Как раз хотел предложить.

— Идти вверх по крутой дороге до самого дома сегодня ночью кажется так далеко, сам не знаю почему.

— В такую ночь остаться одному никому не хочется, — согласился Йоргис, похлопав брата по руке. — Я тоже не хочу быть один. Рад, что ты остаешься.

Никто из них не напомнил, почему они одиноки.

Они говорили о людях на похоронах, о своей сестре Кристине и о том, что та не приехала на похороны, потому что должна была заботиться о семье, которая жила далеко. Ни слова не было сказано о сыне Андреаса Адонисе, который жил в Чикаго и не знался ни с земляками, ни с отцом, об Адонисе, который бегал в школу вместе с Маносом.

Не упомянули они и о жене Йоргиса, которая бросила его много лет назад. Жена сказала, что просто была гостеприимна с туристом. Йоргис смотрел на это как на более чем гостеприимство. Были сказаны слова, которые невозможно было взять обратно. Она давно вернулась к своей семье на Крите.

Йоргис сходил в каптерку и принес бутылку бренди «Метакса», чистые простыни и подушки.

— Ты хочешь пустить меня в камеру? — спросил Андреас.

— Нет, брат, мы с тобой в детстве всегда делили одну комнату, не рассыплемся, если вспомним, как это было. Два одиноких старика в скорбную ночь.

Вонни приготовила кофе и пахлаву для семьи Марии и Маноса и собралась тихо уйти, когда Мария вернулась на кухню.

— Вонни, можно тебя попросить об одолжении?

— Что угодно, Мария.

— Останься здесь на ночь, только на одну ночь. Не уверена, что выдержу одиночество.

— Конечно, останусь.

— Ты настоящий друг, кровать слишком большая и пустая для меня.

— Хочу предупредить, что немного храплю, — извинилась Вонни заранее.

— Манос тоже храпел каждую ночь, хотя и отрицал это.

— Дорогой Манос, — с восхищением произнесла Вонни. — Уверена, ему понравится, если я похраплю вместо него одну-две ночи.

В гостинице Анна-Бич были небольшие бунгало с видом на море. Дитер открыл дверь своим ключом и пропустил Эльзу.

Она не стала садиться, а начала разглядывать картины на стенах, большие фотографии побережья вокруг Агия-Анны.

— Круто, — сказала она с восхищением.

— Я ожидал не этого.

— Но мы договорились, что тебе нужно именно это, — улыбнулась она.

— Фальшивая улыбка, Эльза, — начал он.

— Ты научил меня улыбаться перед телекамерами. Зубки, глазки, говорил ты. Зубки, глазки, я хорошо помню.

— Пожалуйста, любовь моя, пожалуйста, не будь такой колючей.

— Нет, в самом деле, и не будем терять время. — Эльза уже сняла свой синий пиджак. Теперь она стянула через голову льняное кремовое платье и аккуратно положила его на спинку стула.

Он все еще колебался.

Она сняла кружевные лифчик и трусики, сложила их на платье и, наконец, шагнула из своих роскошных синих сандалий.

— Ты так красива, не могу допустить и поверить, что никогда тебя не увижу. — Он смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

— Дитер, у тебя есть все, что ты хочешь. — Она обвила руками его шею и поцеловала. И вдруг они почувствовали, будто никогда не расставались.

В квартирке над сувенирной лавкой Фиона лежала на кровати в маленькой белой комнате, которую Вонни обставила турецкой тахтой и ярко-голубыми креслами. На небольшом белом комоде стояло зеркало в голубой раме, лежало несколько раковин и керамических предметов. Было прохладно и приветливо.

Фиона сильно устала, и ей было грустно.

День был настоящим кошмаром, а впереди ее поджидали новые волнения. Она не надеялась уснуть. Слишком много случилось, и будущее ее пугало. Как было бы замечательно, если бы Шейн был теперь рядом и они могли пожить у Томаса в этой замечательной квартире. Но, мечтая, Фиона знала, что обманывает себя. Шейн обязательно поссорился бы с Томасом по какому-нибудь пустяку. Он всегда был такой. Неосторожный.

Она тихонько всхлипнула.

Как трагично, что люди не понимают Шейна и видят в нем только плохое. Она лежала под голубым одеялом и плакала, пока не уснула.

В соседней комнате Томас и Дэвид играли в шахматы, через стену до них донесся плач.

— Она рыдает по этому подонку! — изумленно прошептал Дэвид.

— Знаю, это за пределами всякого понимания, — тихо промолвил в ответ Томас.

Они сидели и ждали, а когда всхлипывания утихли, с облегчением улыбнулись друг другу.

— Знаете, на кого мы похожи? — спросил Дэвид. — Мы словно родители малыша, который никак не уснет.

Томас вздохнул:

— Да, всегда ждал момента, когда сын заснет, и не уходил, пока не удостоверюсь, но стоило добраться до двери, как он обязательно позовет. Это были действительно счастливые дни. — При воспоминании о сыне ему стало больно.

Дэвид ломал голову, что бы сказать. Он вечно говорил невпопад.

— Трудно понять женщин, верно? — наконец произнес он.

Томас задумчиво посмотрел на него:

— Определенно, Дэвид, я подумал о том же. Фиона убивается по этому пьяному хаму, который чуть не выбил ей мозги, Эльза уходит с мужчиной, от которого бежала за тысячу миль, моя жена, которая убеждала меня, что любит поэзию, литературу и живопись, живет с безмозглым типом, у которого в каждой комнате по тренажеру. — В словах его слышалась горечь и обида.

Дэвид недоуменно смотрел на него. Не стоило ему говорить этого.

Томас пожал плечами.

— А у вас, должно быть, своя ужасная история про женщин, Дэвид, — предположил он.

— Нет, в этом и проблема. Я говорил Эльзе, что никогда никого не любил, от этого я надменный, холодный и пустой.