Волк и голубка - Кэтлин Вудивисс

— Лорд Керуик был всегда добр ко мне, госпожа, а они заставили меня наблюдать это. Я ничем не мог помочь ему.

Эйслинн принялась обильно смазывать искалеченную спину Керуика.

— Ни один человек, в жилах которого течет английская кровь, не посмел броситься на его защиту.

Норманны таким способом хотели остеречь всех нас. Жестокие, они скоры на расправу. Они не задумываясь прикончат любого, кто в следующий раз попробует напасть на них.

Лицо молодого человека на мгновение исказила гримаса ненависти.

— Все равно, двое заплатят жизнью. Тот, кто убил вашего отца, и Вулфгар, обесчестивший вас и сотворивший такое с лордом Керуиком.

— Не поддавайся безумию, — посоветовала Эйслинн.

— Месть сладка, госпожа.

— Нет! Не смей думать об этом! — в ужасе охнула Эйслинн. — Мой отец погиб как герой и отправил в ад не одного врага. О нем долго будут слагать песни. А что касается порки, по-твоему, лучше, если бы Керуик поплатился головой за свою глупость? Это не Вулфгар опозорил меня, а тот, другой. За такое стоит мстить! Но выслушай меня, Хэм. Я клянусь, что смою бесчестье норманнской кровью. — Девушка пожала плечами и рассудительно добавила: — Мы потерпели поражение в честном бою и должны пока затаиться. Не стоит горевать о вчерашних потерях, нужно думать о завтрашних победах. А теперь ступай, Хэм, и постарайся не навлечь того же наказания на свою голову!

Мальчик хотел что-то сказать, но, смирившись перед ее мудростью, вышел из зала. Эйслинн снова склонилась над больным и увидела, что голубые глаза Керуика открыты.

— Вот как?! Затаиться? Но я хотел спасти твою честь!

Он попытался привстать, но, поморщившись от боли, вновь рухнул на пол.

Эйслинн, потрясенная горькими упреками, не находила слов в свое оправдание.

— Странные у тебя способы мщения! Ты с радостью бежишь в его спальню и, несомненно, стараешься прикончить врага, извиваясь под ним в порыве страсти. Дьявол! Дьявол! — простонал он. — Неужели твои клятвы ничего не значат?! Ты моя! Моя нареченная!

Он снова пошевелился, но с криком обмяк.

— О Керуик, — мягко начала Эйслинн, — выслушай меня. И лежи спокойно. — Она слегка нажала ему на плечи, заставляя подчиниться. — Снадобье облегчит боль, и рубцы заживут, но боюсь, никакое лекарство не излечит раны, нанесенной мне твоим языком. Меня взяли насильно, против воли. Смири свой гнев. Норманны хорошо вооружены и многочисленны, а ты всего-навсего безоружный и беспомощный слуга. И если не хочешь лечь на плаху, умоляю, не пытайся совершить невозможное. Я не допущу, чтобы тебя терзали из-за попыток спасти то, чего не осталось. Наши люди нуждаются в защитнике, который помог бы им избавиться от чужеземных захватчиков. Прошу тебя, не заставляй меня рыть еще одну могилу подле места последнего упокоения моего отца. Я не могу чтить обеты, нарушенные не мной, и не стану ожидать, что ты возьмешь в жены обесчещенную девушку. И просто выполняю долг, как его понимаю. Уже этим я обязана беднягам, которые стояли за моего отца насмерть. Поэтому не суди меня слишком строго, Керуик, умоляю.

— Я любил тебя! — отчаянно всхлипнул юноша, — Почему ты позволяешь себя обнимать другому? Я желал тебя, как может мужчина желать любимую женщину! Ты молила меня не позорить тебя до свадьбы, и я согласился! Теперь же ты избрала норманна своим возлюбленным так же легко, как давнего знакомого! Нужно было овладеть тобой раньше, и тогда бы я смог выбросить тебя из сердца! Но сейчас остается лишь гадать, какое наслаждение ты даришь моему врагу!

— Умоляю тебя о прощении, — тихо пробормотала Эйслинн. — Я не знала, что так сильно ранила тебя.

Керуик зарылся лицом в солому, давясь рыданиями. Эйслинн, съежившись, поднялась и отошла. Она ничем больше не сможет облегчить его страдания. Если Богу будет угодно, время исцелит то, что ей не по силам.

Послышался шум, и Эйслинн увидела Вулфгара, стоявшего на пороге, — ноги расставлены, в руках латные рукавицы, взгляд серых глаз пронизывает ее насквозь. Она покраснела, с ужасом думая, что именно он мог подслушать, но тут же успокоилась: ведь норманн не понимает их языка.

Повернувшись, девушка метнулась вверх по ступенькам, чувствуя, как Вулфгар провожает ее глазами, и облегченно вздохнула, лишь очутившись за закрытой дверью спальни. Зарыдав, Эйслинн бросилась на кровать, словно вся сердечная боль мира стала в этот миг ее собственной. Керуик посчитал ее распутницей, пресмыкающейся перед победителями в надежде и дальше спокойно жить в роскоши.

Эйслинн заплакала еще громче и вцепилась в волчьи шкуры, ненавидя Вулфгара всем своим существом.

«Он считает, что все мы служим лишь для удовлетворения его капризов», — задыхаясь от гнева, думала девушка, но волку многому придется научиться — недаром он не взял ее и никогда не возьмет по крайней мере до тех пор, пока Эйслинн способна одержать над ним верх. Пусть побережется — иначе укрощенным окажется именно он!

Она так глубоко задумалась, что не заметила, как отворилась дверь, и встрепенулась, только услышав голос Вулфгара:

— Кажется, ты решила наполнить реку своими слезами.

Эйслинн повернулась и молниеносно спрыгнула с постели, прожигая его негодующим взглядом. Слезы мгновенно высохли. Девушка собрала в узел растрепавшиеся волосы и уставилась на Вулфгара.

— У меня слишком много бед, лорд Вулфгар, и почему-то все исходят от тебя, — прошипела она. — Мой отец погиб, мать превращена в рабыню, дом разграблен, а честь безжалостно похищена. Неужели ты считаешь, что мне не о чем плакать?

Вулфгар улыбнулся, подвинул стул и уселся, небрежно похлопывая себя по бедрам латными рукавицами.

— Согласен, у тебя немало причин для грусти, поэтому смело лей слезы. Говоря по правде, я удивляюсь твоей выдержке. Не многие женщины повели бы себя так мужественно. Ты с честью выносишь тяготы жизни. И как ни странно, несчастья не состарили тебя.

Он встал и неожиданно оказался так близко, что Эйслинн пришлось приподнять голову, чтобы взглянуть на него.

— Признаться, ведьмочка, ты с каждой минутой становишься все красивее.

Его лицо внезапно стало неумолимо жестким.

— Но даже самая прекрасная девушка должна знать своего хозяина.

Сжав латные рукавицы, он швырнул их к ногам Эйслинн.

— Подними и знай, что, делая это, ты принадлежишь мне. Так же, как эти рукавицы. Ты — моя, и ничья больше! Фиалковые глаза Эйслинн разъяренно сверкнули.

— Я не рабыня, — надменно объявила она, — и не рукавица, которую носят, а потом без сожалений выбрасывают!

Рыжеватые брови чуть поднялись; губы искривились в медленной сардонической ухмылке. Однако глаза оставались холодны, как лед, уничтожающий ее волю.

— Неужели, мадемуазель? Знаешь, что я мог бы сделать прямо сейчас? Покрыть тебя, раздвинуть твои ноги и лечь между ними, насладиться твоими прелестями, а потом уйти, выкинув из головы все мысли о тебе. Ты слишком высоко себя ставишь, но на деле ничуть не лучше рабыни.