Тайна леди Одли - Мэри Элизабет Брэддон

Проснувшись, Роберт Одли обнаружил, что рыболовные принадлежности лежат без присмотра на берегу, а рыбак скрылся неизвестно куда. Немало тому подивившись, молодой адвокат, однако, еще долго лежал, потягиваясь и дрыгая руками и ногами, словно желая лишний раз убедиться в их безотказности, и лишь после того, как эти гимнастические упражнения изрядно ему наскучили, рывком поднялся с травы, неторопливо сложил дорожный плед и, забросив его на плечо, поплелся на поиски Джорджа Толбойза.

— Джордж! Эй, Джордж!

Нет ответа.

— Эй, Джордж!

Роберт Одли взглянул на часы и присвистнул: на часах была четверть пятого.

— Эгоист несчастный! — с досадой пробормотал Роберт. — Вечная с ним история: десять раз нужно напомнить, прежде чем он сядет за обеденный стол!

Впрочем, Роберт Одли и сам был не без греха, и как ни голоден он был в ту минуту, хороший аппетит не поборол его природной лени, и, когда он неспешным шагом добрался до гостиницы, часы показывали пять.

Роберт Одли был так уверен, что застанет друга в столовой, что даже застонал, когда пустая комната обнаружила всю тщетность его надежд.

— Хорошенькое дело! — возмутился Роберт Одли. — Обед наверняка давно остыл, а за столом ни души.

— Сэр, — обратился к нему хозяин гостиницы, — здесь для вас и вашего друга приготовили пару чудесных гусей, но они малость подгорели, пока мы их держали на углях, чтобы подать к столу горячими.

— К черту гусей! — с раздражением отозвался Роберт Одли. — Где мистер Толбойз?

— А его тут не было, сэр, с той поры, как вы отправились с ним утром на рыбалку.

— Что? — воскликнул Роберт. — Куда же тогда, черт побери, он мог запропаститься?

Он отодвинул занавеску и выглянул из окна. По широкому шоссе медленно ползла телега, доверху нагруженная сеном; сонные лошади и сонный возница, разморенные послеполуденным солнцем, клевали носом, поминутно роняя головы на грудь, словно их плечи не могли выдержать непомерной тяжести. Запылило стадо овец; возбужденно забегали псы, не давая овцам разбрестись по краям дороги. Вот прошли каменщики, возвращаясь с работы. Лудильщик, пристроившись на обочине, чинил кухонную утварь. Промчался псарь с охотничьей сворой сэра Майкла: баронет назначил обед на семь часов и велел, чтобы собак доставили в поместье именно к этому времени. Много чего можно было увидеть в эту пору из гостиничного окна — не было видно только Джорджа Толбойза.

— Немало чудес перевидал я на своем веку, — сказал Роберт Одли, — но такое… Это уж чересчур!

Хозяин гостиницы пожал плечами. Джентльмен опоздал к обеду; что тут особенного?

— Пойду, поищу его, — сказал Роберт и, взяв шляпу, вышел из комнаты.

Где, однако, его искать? У ручья, где они удили форель, его, конечно, нет. Куда же прикажете идти?

— Извините, забыл вам сообщить, мистер Одли, — сказал хозяин, обращаясь к Роберту, который с растерянным видом топтался у входа в гостиницу, — через пять минут после того, как вы с вашим другом ушли на рыбалку, сюда явился сэр Майкл. Он оставил записку, где просит вас и другого джентльмена пожаловать на обед в Одли-Корт.

— Тогда я не удивлюсь, если выяснится, что Джордж отправился в Одли-Корт с визитом к моему дядюшке. Правда, на Джорджа это не похоже, но вполне возможно, что он поступил именно так.

Было шесть часов, когда Роберт постучал в двери дядюшкиного дома. Он не стал спрашивать ни о ком из домашних, а сразу, без обиняков, спросил слугу о своем друге.

— Мистер Толбойз, — ответил слуга, — был здесь в два часа дня или чуть позже.

— А после этого был?

— Нет, больше он сюда не приходил.

— Вы уверены, что он был здесь именно в два часа?

— Совершенно уверен, сэр. В два часа мы, слуги, садимся обедать, и мне пришлось встать из-за стола, чтобы открыть дверь этому джентльмену.

Поблагодарив слугу, Одли отправился в деревню.

— Куда он мог подеваться? — бормотал Роберт, возвращаясь в гостиницу. — С двух до шести, целых четыре часа — ни слуху, ни духу!

Если бы кто-нибудь сказал мистеру Роберту Одли, что он способен испытать чувство глубокой привязанности к какому бы то ни было живому существу, сей джентльмен, склонный к иронии, граничащей с цинизмом, лишь вскинул бы брови в знак величайшего презрения к столь нелепому суждению. Но пропал друг, и Роберт Одли преобразился так, словно лень никогда не была основополагающей чертой его характера.