Игры сердца - Анна Берсенева

Но, по сути, он был с Андреем согласен. Известие, которое сообщил ему два часа назад заведующий лабораторией Бутузов – о том, что они начинают готовить летнюю экспедицию на Байкал, – в самом деле являлось прекрасным даром небес.

Конечно, подготовка эта только начиналась, то есть состояла пока в составлении множества бумаг – еще не отчетов, а только заявок, проектов и планов. Но во всем этом виделась перспектива, и ввиду такой перспективы Иван умел горы сворачивать без особого напряжения.

– Я считаю, надо Лавацкого в группу включить, – сказал Андрей.

Элегическое настроение незаметно сменилось у него на деловое. Как будто и не была только что благополучно распита на двоих бутылка. Ну, и то сказать – что здоровому мужику полбутылки водки?

– Угу, – кивнул Иван.

Он как раз совсем не был расположен сейчас к толковым размышлениям. Будет у него еще время на то, чтобы подумать, кого включать в группу, которой он назначен руководить. Пока можно и растечься мыслию по древу без всякой конкретики.

– Димка инженер толковый, сам же знаешь, – сказал Андрей. – А Антонову я бы не брал. Мутная она тетка, в который раз уже убеждаюсь. Лучше Драбатущенко вместо нее.

– Кто такой Драбатущенко? – лениво поинтересовался Иван.

– А, ты же не знаешь! Не такой, а такая. Она три месяца назад пришла, когда вы на полюсе были. А сейчас она в Крыму, в командировке. Вернется – познакомишься. Биолог, на ББС работала. Не то замуж вышла в Москву, не то еще как-то.

Про ББС – Беломорскую биологическую станцию МГУ – Иван всегда вспоминал с такой же радостью, с какой наверняка вспоминал про нее и Андрей Мартинов, и все, кому доводилось проходить университетскую практику или еще каким-нибудь образом работать в этом замечательном месте.

Сейчас, правда, Андрей думал явно не про биостанцию.

– Зовут Марина, – сказал он. – Шикарная, скажу тебе, баба. Грудь, ноги – супер.

– А кроме груди и ног? – усмехнулся Иван.

– Нет, вообще классная. Своя в доску, – заверил его Андрей. – Это ж сразу видно. Короче, надо ее в группу взять.

– Надо – возьмем, – не стал спорить Иван.

Больше пить не стали: настроение легко скользящей по поверхности сознания беседы, то настроение, которое всегда наступает после радостного известия и предшествует радостной же работе, постепенно сходило на нет. И лучше было вовремя эту беседу закончить, чем длить ее по инерции, без удовольствия.

Андрей жил рядом с институтом; они простились у метро.

– Чего на машине не ездишь? – поинтересовался он уже у стеклянной двери. – Из-за пробок?

– Конечно, – кивнул Иван. – Всю же дорогу только знай медитируй: не раздражайся, не спеши, успеешь. Какой смысл? На метро и едешь быстрее, и нервы целы.

– Да уж, ты на месте сидеть не любишь, – улыбнулся Мартинов. – У тебя всегда шило в заднице. Во всяком случае, сколько я тебя знаю.

Андрей знал его с восемнадцати лет, то есть с первого курса университета. А шило в заднице… Иван не считал себя по-пустому непоседливым, он мог подолгу делать любую работу, но только в том случае, если видел в ней хоть мало-мальский смысл. Стоянье в пробке ни малейшим смыслом отмечено не было, поэтому он не понимал, чего ради должен тратить время на это занятие, и считал это признаком не какой-то особой своей нетерпеливости, а обычной рациональности.

«А может, это мне так кажется, – подумал он, уже спускаясь в метро. – А на самом деле, может, с детства всем это шило заметно было. Надо будет у Тани спросить».

К Тане он сейчас и ехал. И свинство, между прочим, что он ехал к ней только теперь, чуть не через месяц после возвращения из экспедиции.

Когда Иван был маленьким, Таня значила в его жизни так много, что и с возрастом, и с накоплением множества разнообразных жизненных впечатлений его отношение к ней не изменилось по сути. Таня, – все, что с ней было связано, – это было лучшее, что он в себе знал.

Да и просто любил он свою тетушку, и объяснения для этой любви ему были не нужны.