Береговая стража - Дарья Плещеева

И ничего с собой не мог поделать дансер Румянцев. Анюте потому и удалось его соблазнить, что до девятнадцати лет с Глафиры глаз не сводил, все на что-то надеялся, а потом просто стыдно перед товарищами стало за мужскую девственность.

Теперь уж в театре знали, что у него с Анютой случились амуры. Но театральные девки могут из-за роли подраться хуже базарных баб, а когда речь о том, как богатого покровителя вокруг пальца обвести, — вмиг объединяются. Опять же — начало их романа как-то оказалось на виду, а продолжение — нет, оба были осторожны.

Санька вдруг обнаружил себя стоящим под Глафириными окнами. Именно стоявшим, хотя следовало бежать, нестись стрелой. Вечером-то представление, а дансер, утирающий сопли, — зрелище преотвратное. Да и что толку стоять? Она там спит в уютной постельке — да и одна ли? Может, сейчас отворится дверь, и любовник более удачливый, чем фигурант Румянцев, спустится с крыльца, кутаясь в шубу или длинную епанчу гвардейского офицера… узнать бы наконец правду, угомониться и поставить на этой несуразной любви крест! Но сперва — узнать правду…

Пусть явится, что и у нее любовник имеется, да и не один! Насколько же тогда будет проще вырвать из души сию занозу! Поболит — и перестанет.

Злобного намерения ненадолго хватило. Потоптавшись в десяти шагах от крыльца, Санька образумился. Удивительно, как холод проясняет и подстегивает мозговое устройство. В последний раз взглянув на темное окошко, фигурант Румянцев поставил дыбом ворот шубы и поскакал к приятелю Грише Поморскому, пожилому скрипачу придворного бального оркестра. Он давал Саньке уроки музыки, потому что танцевальная карьера у парня не ладилась, следовало не то чтобы менять ремесло — а приспосабливать его к требованиям жизни. Обучать богатых купчих контрдансу, подыгрывая на собственной скрипочке, — дело любезное и хлебное.

Румянцев не обратил внимания на бородатого человека в тулупе и преогромных валенках, который стоял у стены с лопатой. Кому и обретаться зимней ночью на улице с лопатой, как не дворнику? И пристало ли фигуранту вглядываться в дворников?

Одно благо — что дансеры, певцы, фигуранты и музыканты нанимали себе квартиры недалеко от нового Каменного театра, что на Карусельной площади. Конечно, выстроен он на отшибе, место тут тихое и бедное, на столицу не похожее. Но с государыней не поспоришь: распорядилась ставить Каменный театр на месте того деревянного сарая, где раньше плясали воспитанники Танцевальной школы, — и вот он уже стоит, вот он виднеется сквозь утреннюю мглу — огромный, тяжеловесный, с колоннами по фасаду, с мраморной Минервой на фронтоне. И площадь перед ним — чтобы для всех экипажей в день представления хватило места. Набиваются-то в зал две тысячи зрителей — не шутка!

Проводив Саньку взглядом, мужик в тулупе полез за пазуху и вынул круглые часы на цепочке. Дворник с часами — это уже само по себе было удивительно. Однако слова, которые он произнес, прозвучали вовсе загадочно:

— Ну что, брат сильф, опять промашка вышла? И это бы еще ничего! Часы дворник мог подобрать — мало ли пьяных разгильдяев шатается по улицам? И странное словечко «сильф» подслушать у господ. А вот откуда взялся у него идеальный французский прононс, с коим были сказаны общеизвестные слова «A la guerre comme a la guerre»?

Затем, не став разгребать лопатой выпавший ночью снег, чтобы высвободить ступеньки, дворник быстрым шагом удалился.

Он топал с лопатой на плече мимо будущего собора к набережной Мойки, в сторону Невского. Там, не доходя проспекта, он вошел в заснеженный двор и по узкой тропинке добрался до крыльца.

Его впустили сразу. Так совпало, что прислужник Зинька выносил в тот миг хозяйский горшок.

В сенях странный дворник отряхнулся, выбрался из тулупа, отцепил фальшивую бороду, но валенки стягивать не стал — так и вошел в комнату, где в столь ранний час уже все было готово к чаепитию.

Избавленный от верхней одежды и щетины, он оказался молодым человеком приятной наружности, но уж больно щупленьким, совсем невесомым.

— Здорово, Дальновид, — приветствовал его товарищ, сидевший на скамеечке перед печкой в теплом шлафроке и ночном колпаке. — Что, есть добыча?

— Нет, все тихо, — доложил Дальновид. — Ночевала она дома, и ты заметь — уже с неделю не уезжала. Сдается, мы сами себе морочим голову, брат Выспрепар, и сей роман нам примерещился. Ухтомский, похоже, ни при чем, а жаль. Надобно ли и дальше тратить время на эту дансерку?

— Пусть Световид решает, — сказал на это Выспрепар. — Это он разведал. Может статься, ошибся. А коли не ошибся и она ведет столь опасную для себя игру — а там речь, сдается, об очень больших деньгах, — то лучше бы во всем убедиться досконально. До чего ж театральные девки хитры… Садись, кушай фрыштик.

А сам продолжал подкармливать огонь щепочками и берестой.

— Один чай? Более согреться нечем? — Дальновид уселся и разломил большой калач с намерением помазать его плотную мякоть чухонским маслом. — Да! Слушай! Кое-кого я все же у того крылечка видел.

— И кого же?

— Дансера, как бишь его… Или фигуранта? Такой долговязый, с перебитым носом…

— Дансер с перебитым носом? Да что ты врешь!

— Вот те крест! Что я, перебитых носов не видывал? Совсем еще сопляк, ростом с коломенскую версту…

— А, знаю. Это Румянцев — тот, помнишь? Мироброд показывал — помнишь того долговязого, что в «Семире» на пол шлепнулся?

— Он? — удивился Дальновид. — Сей может знать нечто важное. Так вот — прибежал невесть откуда в одних туфлях и встал под ее окошком на часы. Стоял, глядел, потом удрал.

— Может, все-таки любовник? — предположил Выспрепар.

— Этого еще недоставало! Оно было бы пикантно… Только сдается — нет. Обожатель. Она осторожна.

— Для театральной-то девки — немыслимо осторожна. Да нас, сильфов, не проведешь! Стой, стой! Ты мне все бумаги замаслишь!

Стопка аккуратно переписанных листов лежала в опасной близости к плошке с чухонским маслом. Там же имелись два раскрытых лексикона, две чернильницы, линейка с карандашом, несколько черненьких томиков с узорными обрезами.

— А вот что, Выспрепарище, — сказал Дальновид, отодвигая плошку. — Может статься, этот, с перебитым носищем, как раз теперь нам и нужен. Он-то постоянно в театре, от нее поблизости, он мог до того докопаться, что нам и не снилось. Не напрасно же прискакал под окошко чуть не среди ночи. Что-то чаял увидеть.

— А статочно… — пробормотал Выспрепар. — Он бы, пожалуй, подтвердил домыслы Световида насчет князя Ухтомского — или же опрокинул вверх тормашками. Кого ж нам отрядить в театр, чтобы завел с ним приятельство?

— Мироброда? Он ведь и так из театра не вылазит.

— Дитя твой Мироброд. Все испортит. Он только сочинять горазд…

— А не испортит. Пусть Световид попросит его сдружиться с тем дансером, а потом и я в компанию войду.

— Резонно… Любопытно, что эта коломенская верста разведала!