Любовь сладка, любовь безумна - Розмари Роджерс

Конечно, Джинни хорошо в их доме, и она не хотела бы жить где-либо еще. Но все же отец хотел послать за ней после окончания войны. Неужели он это сделает? А главное, решится ли поехать сама Джинни?

— Об этом не волнуйся, — утешил дядя Альбер. — Война может продолжаться много лет. И кроме того, ты сама должна решить, что делать. Выбор за тобой, Джинни.

— Это твой дом, детка, и мы любим тебя, — добавила тетя Седина со слезами в нежных карих глазах.

Стоя перед зеркалом, Джинни решительно пожала плечами. Зачем задумываться над тем, что ждет впереди? Гораздо важнее знать о том, что через две недели бал… и вспоминать об ошеломленном, почти несчастном выражении глаз кузена Пьера, когда тот глядел на нее.

«Наконец Пьер заметил, что я выросла, — торжествующе размышляла девушка. — И хотя не хочет признать этого, но считает меня хорошенькой».

Джинни казалось, что она всегда была немного влюблена в кузена, который обращался с ней дружески-снисходительно, как с родной сестрой. Но с тех пор как его друг виконт де ла Рив встретил их в парке и не смог скрыть ни своего изумления, ни очевидного восхищения при виде девушки, Пьер совсем переменился.

Ну что же, пора бы ему и заметить! Джинни надеялась, что все его друзья будут на балу и тоже заметят ее. Она, конечно, будет вести себя как утомленная, пресыщенная вниманием красавица, а когда ее пригласят на танец, станет флиртовать.

Джинни охватило чувство невиданной свободы — ведь она стояла на пороге самой жизни. И тогда она задумывалась о том, что принесет будущее, кто станет тем, единственным. Мысль об этом лишь приятно волновала. Чего бояться? Джинни молода, красива, удачлива, обладает почти всем возможным.

Только тетя Селина почему-то тревожилась. Стоя рядом с мужем у подножия лестницы, она наблюдала, как племянница почти порхает по ступенькам, — лицо раскраснелось, глаза сверкают. Девушка неожиданно напомнила ей Женевьев — прекрасную, искрящуюся весельем Женевьев, всегда полную жизни, так жадно ждущую любви, поклонения, восхищения…

И к чему все это привело? Когда Женевьев возвратилась во Францию, от нее осталась одна тень.

Она ничего не объяснила, ни в чем не призналась, но по всему видно было: сестра потеряла иллюзии, мечты ее разрушены… а без них она не могла жить.

— Господи, не допусти, чтобы с Вирджинией случилось то же самое, — молилась Седина.

Но девушка весело повернулась, так что юбки взметнулись вокруг ног.

— Хм-м, выглядишь как цыганка-танцовщица, — подтрунил Альбер.

Год назад, путешествуя по Испании, они видели, как танцуют цыгане, и Джинни объявила тогда, что хочет танцевать, как они.

Но сейчас она сморщила носик:

— Теперь я, пожалуй, рада, что не родилась цыганкой!

Нет, уж лучше кружиться в вальсе!

— Ну что ж, скоро твое желание исполнится. И помните, мадемуазель, первый танец — мой.

Альбер Дюмон галантно предложил племяннице руку, и они весело пошли к выходу.

Но прогулку пришлось прервать — собирались облака, предвещавшие весенний ливень.

Разочарованная, Джинни возвратилась к себе и снова переоделась в светло-зеленое платье. Облокотившись на подоконник, она уныло смотрела на маленький садик, где совсем недавно позировала Пьеру для портрета.

Небо совсем потемнело, и все вокруг выглядело серым, безжизненным. Скоро польет дождь, и улицы опустеют. Как противно сидеть взаперти! Снова похолодало — сейчас Мари зажжет огонь в очаге. Может, спуститься в библиотеку дяди Альбера, взять книгу? Что еще делать в такую погоду?

Первые капли разбились о землю, когда Джинни вспомнила, что забыла в беседке сборник эссе Эмерсона, и в тревоге выбежала из комнаты, надеясь, что никто ее не заметит. Дождь усилился, и, как она ни спешила, все же успела промокнуть насквозь. Почему же Джинни остановилась на пороге и подняла лицо навстречу дождевым струям?