Не ругайся, адвокат - Ария Янтарь

— Спасибо, — сказала я.

Тётя Вера расплылась в улыбке.

— Ну и умница. Договорились. Документы там всё оформим, опеку нормальную возьмём. Ты не бойся, мы ж родные.

«Родные» — это слово она произнесла с особым смаком, растянув гласные, будто пробовала на вкус.

Дядя Коля уже достал телефон. Я видела, как он листает контакты, и поняла: он звонит тем, кто поможет оформить опеку. Быстро. Пока я ещё в шоке. Пока не очухалась.

Они увели меня из больницы.

Я шла между ними, и тётя Вера крепко держала меня под локоть. Смешные, куда я сейчас сбегу-то в таком состоянии? Дядя Коля топал сзади, громко сопел, переговаривался с кем-то по телефону вполголоса: «Да, документы... Нет, брат погиб, она одна осталась... Двушка...» Я слышала каждое слово, но они не достигали сознания.

Я вышла на крыльцо, и мелкий холодный дождь ударил в лицо. Апрельская морось забивалась за воротник, стекала по позвоночнику, собиралась каплями на ресницах. Я не подняла капюшон. Пусть. Пусть промокну до последней нитки. Может, я хотя бы заплачу — слёзы смешаются с дождём, и никто не заметит.

Ярость на того, кто бросил Руслана. Кто ушёл в свою чистую, стерильную жизнь, надел дорогой костюм и забыл, с кем начинал. Кто даже не приехал прощаться. Или приедет? Мне было всё равно. Но ненависть к нему оказалась единственным, что имело вкус.

Артур

Я прибежал через сорок минут.

Сорок минут — это вечность. Особенно когда человек, которого ты знал половину своей жизни, резко покинул тебя.

Я никогда не нарушал скоростной режим. Никогда не выезжал на встречную полосу. Никогда не садился за руль после алкоголя. Я был законопослушен до зубного скрежета, потому что знал: цена ошибки — чья-то жизнь. Но в тот день я гнал. Семьдесят на тридцатикилометровом участке. Проехал на жёлтый, хотя это был уже не жёлтый, а красный. Сигнал другого водителя я не услышал.

Парковка у больницы была забита под завязку. Я бросил машину прямо перед входом, перекрыв выезд скорой. Колёса заехали на газон, рыхлая апрельская земля чавкнула под тяжестью внедорожника. Я выскочил, даже не заглушив двигатель. Плащ остался в салоне. Туфли скользили по мокрым ступеням, и я едва не полетел вниз спиной — успел схватиться за перила, сдирая кожу с ладони. Мне было плевать.

Внутри пахло хлоркой, влажными половыми тряпками. Я знал, куда бежать. Третья городская, реанимация, второй этаж, конец коридора. Я был здесь однажды, когда вёз Руслана, ведь он сломал руку в одной из стычек с гонщиками — тогда мы приезжали зашивать рассечённую бровь, смеялись, шутили с медсестрами.

Сейчас было не до смеха.

Табличка «Посторонним вход воспрещён» встретила меня на полпути. Я не сбавил шага. Какая-то медсестра — молоденькая, с испуганными глазами — попыталась меня остановить, выставив вперёд руки: «Мужчина, вы куда, туда нельзя!» Я посмотрел на неё. Мои серые глаза, в которых обычно читалось спокойствие и контроль, в тот момент горели холодным огнём. Я сказал: «Я брат погибшего». Ложь. Но какая разница? Сестра отступила, прижалась спиной к стене, пропуская меня.

Коридор был пуст. Я пробежал до конца, заглянул в палату реанимации — койки пустовали, простыни были смяты, но никто не лежал. Я развернулся. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах — будто меня самого сбила та фура.

Из подсобки вышла пожилая санитарка в застиранном халате. Лицо у неё было усталое. Она посмотрела на меня без всякого интереса — повидала таких, прибегающих, мечущихся.

— Вы к кому? — спросила она равнодушно.

— Руслан Ларин, — выдохнул я, и голос сел, превратился в хрип. — Авария сегодня.

Санитарка медленно, тяжело кивнула, как будто её голова была налита свинцом.

— Только увезли, — сказала она и махнула рукой в сторону лестницы. — В морг спустили. Родственники ваши? Девушка, женщина с мужчиной. Минут десять назад вышли.

Катя?.. Я развернулся и побежал обратно.

Серые стены мелькали перед глазами, я слышал собственное дыхание. Шея затекла от напряжения, челюсть сжалась так, что зубы заныли — я даже не заметил, когда это произошло.

Я вылетел на крыльцо и увидел их.

Старая серая «Лада». Ржавые колёсные диски, наклейка «Уступи дорогу» на заднем стекле. Тётя Вера — я узнал её по фотографиям, которые Руслан показывал, когда жаловался на родственников. Короткая стрижка, пёстрый плащ в цветочек, сапоги на низком ходу. Она что-то говорила, наклоняясь к задней двери. Дядя Коля в старой дублёнке уже сидел на водительском месте, вставив ключ в замок зажигания. И она.

Катя.

Я видел её всего несколько раз в жизни. В первый раз — восемь лет назад, мелкая вихрастая девчонка с разбитой коленкой и злым взглядом. Она тогда спросила: «Ты кто такой?», и Руслан засмеялся: «Это мой друг, он хороший». Она не поверила. Во второй раз — пять лет назад, она уже была подростком, провожала брата взглядом исподлобья, когда тот выходил из подъезда. Я сидел в машине и видел в зеркале заднего вида, как она стоит у окна, прижав лоб к стеклу. Всегда раздражала девчонка… Руслан из-за неё упахивался и жизни не видел. Ни отношений, ни дня покоя. Вечно ему проблемы устраивала, а он и не жаловался.

И вот сейчас третья встреча.

Я увидел её спину. Хрупкие плечи, обтянутые серой кофтой, ткань намокла и прилипла к телу, обрисовав острые лопатки. Тонкая шея, на которой проступали позвонки. Такая хрупка, худая, и теперь никому ненужная. Волосы мокрые, слиплись в тёмные сосульки, свисали до середины спины. Она шла к машине нехотя, ноги волочились, будто тащили за собой невидимые гири. Тётя Вера легонько подталкивала её в спину.

Я хотел крикнуть, но губы не слушались. Горло сжала судорога, и единственное, что вырвалось наружу, — короткий, беззвучный выдох.

Дядя Коля захлопнул заднюю дверцу «Лады», и силуэт Кати внутри уже темнел за мутным стеклом. Мотор кашлянул и завёлся с третьей попытки. Машина отъехала от бордюра, колёса зашумели по лужам, и грязная вода разлетелась в стороны веером брызг.

Серая «Лада» свернула за угол и исчезла.

— Друг, — сказал я вслух. — Я выполню обещание.

Капля скатилась по щеке. По подбородку. Упала на белоснежный воротник рубашки, оставив тёмное пятно. Дождь или слеза — кто теперь разберёт.

— Твоя сестра ни в чём нуждаться не будет.