Опасные игры - Джей Ти Джессинжер

Он великолепен. Давид, бросающий вызов Голиафу, с огнем мести в глазах.

Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть!

С бешено колотящимся сердцем я перевожу взгляд на Димитрия. Он холодно, оценивающе оглядывает Наза с ног до головы, а затем говорит мне: — Прекрати дергаться и покорно иди со мной, иначе я отстрелю его лошадиный хер.

— Если он умрет, у тебя не останется никаких рычагов давления! — Мои слова звучат глухо из-за давления на гортань. Я кашляю, хватая ртом воздух. — Моей единственной целью в жизни станет убить тебя!

— Подозреваю, что это и так уже твоя единственная цель, Эвелина. Но как бы там ни было, мужчина вполне может выжить с отстреленным хером.

По его едва заметной улыбке я понимаю, что ему не раз приходилось заниматься подобными мерзкими делишками.

— Стреляй в него, Наз! Убей этого ублюдка!

Димитрий бросает на меня смертоносный взгляд.

— Мало того, что ты не слушаешься, так еще и обзываешься. Вижу, мне придется заново учить тебя манерам.

Голосом, вибрирующим от ярости, Наз говорит: — Если я выстрелю в него, они выстрелят в тебя.

— Какая проницательность, мистер Мансури. — Перейдя на английский, Димитрий снова обращает внимание на Наза. — Вы всегда были умны, пусть и немного близоруки. А теперь давайте проясним ситуацию, чтобы не возникло недопонимания. Я забираю Эвелину. Она принадлежит мне. Если вы последуете за нами, когда мы уйдем, или попытаетесь отнять у меня то, что принадлежит мне, или каким-либо другим образом вмешаетесь в мои дела, она за это поплатится. Я отправлю ее вам по частям, начиная с языка.

Его улыбка становится жестокой.

— Как вы уже наверняка выяснили, это самая бесполезная часть ее тела.

Воздух вокруг Наза дрожит от его ярости. Когда он смотрит на меня, в его глазах пылают целые планеты. Его взгляд говорит: «Я люблю тебя. Сохраняй спокойствие».

Интересно, видит ли он мой ужас и беспомощность, которые в миллион раз усиливаются от осознания того, что всего за несколько секунд до того, как я открыла дверь, я поняла, что, возможно, ношу его ребенка.

Димитрий приказывает своим людям отступать. Все начинают медленно двигаться как единое целое. Мужчина, который держит меня, оттаскивает меня на шаг назад, потом еще на один. Я беспомощно брыкаюсь босыми ногами, пытаясь вырваться, мне не хватает воздуха.

— Что я сказал по поводу сопротивления? — рявкает Димитрий.

Когда он наводит пистолет на Наза, я замираю, крик ужаса застревает в горле.

— Нет! Пожалуйста!

Услышав мою мольбу, в глубине холодных голубых змеиных глаз Димитрия вспыхивает что-то отвратительное.

Именно этого он от меня и добивается, всегда добивался. Мольбы. Слабости. Страха. Он питается этим, как вампир питается кровью.

Я понимаю, что выход только один. И всегда был только один – теперь я вижу это совершенно ясно. Все те месяцы, что я бежала, пряталась и влюблялась, должны были привести меня обратно к этому моменту, чтобы я встретилась лицом к лицу с самым темным из своих демонов.

Мы можем пытаться похоронить прошлое, но некоторые мертвецы отказываются смирно лежать в своих могилах.

В каком-то смысле это даже приносит облегчение. Мне больше не нужно переживать о том, что случится самое страшное, потому что оно уже случилось. Теперь все, что мне остается – это сосредоточиться и молить о силах.

Я говорю по-русски, потому что не хочу, чтобы Наз понял мои слова.

— Я обещала тебе свою душу в обмен на время с ним. Но если ты нажмешь на курок, у меня не останется души, чтобы отдать ее. Убив его, ты убьешь и меня, и все это будет напрасно.

С предостережением в голосе Наз произносит: — Эва.

Возможно, он не понимает слов, но слышит, как я пытаюсь торговаться. У меня такое чувство, будто сердце умирает.

Глядя в глаза Димитрию, я хрипло произношу: — Я не забыла, как доставлять тебе удовольствие.

Зрачки Димитрия расширяются. Он облизывает губы.

Ох, в какую опасную игру я играю. В какую мрачную, опасную игру. Но сейчас мне нужно думать не только о жизни Наза или о своей собственной, и чем раньше Димитрий поверит, что я полностью и безоговорочно подчиняюсь ему, тем скорее я найду способ пронзить сердце этого дьявола и избавиться от него навсегда.

Димитрий наматывает мои волосы на кулак и целует меня, грубо проталкивая язык мне в рот.

Я осознаю, что это проверка – испытание, которое я должна пройти, иначе Наз умрет. И все же мне требуется собрать в кулак каждую каплю силы воли, чтобы не отдернуть голову и не плюнуть ему в лицо, чтобы оставаться пассивной и покорной, словно к горлу не подступает желчь от его омерзительного вкуса.

Когда Наз издает животный рык ярости, Димитрий со смехом отрывается от моих губ.

— О, ревнивый любовник. Как весело! Для тебя это будет пыткой, не так ли, представлять, как я собираюсь трахнуть ее? Как я заставлю ее кричать и умолять?

Ноздри Наза раздуваются. Грудная клетка тяжело вздымается, а губы сжимаются в тонкую линию. Его пальцы крепче стискивают пистолет.

Димитрий снова смеется.

— Мне жаль, что я не смогу насладиться твоими страданиями лично, но боюсь, нам пора идти. Нам с Эвой нужно многое наверстать. Помни, что я сказал: пойдешь за нами, она поплатится.

Словно желая поставить в этой угрозе восклицательный знак, он с размаху бьет меня рукояткой пистолета по лицу.

Голова резко поворачивается в сторону. Я слышу хруст кости и чувствую, как по щеке течет что-то горячее, но не издаю ни звука, потому что от боли у меня перехватывает дыхание. Когда я обессиленно опускаюсь, мужчина, который держит меня сзади, обхватывает другой рукой мою талию, чтобы я не упала.

От рева беспомощной ярости Наза все волоски на моем теле встают дыбом.

А потом я больше ничего не слышу, потому что грохот выстрелов оглушает меня.

Мужчина, который меня держал, дергается и отшатывается назад, резко разжимая хватку. Едкий запах пороха обжигает ноздри. Ослепительные вспышки света бьют по глазам. Я падаю на четвереньки, дезориентированная, хватая ртом воздух. Кровь льется на белый ковер подо мной, но я не знаю, моя она или чужая. Правый глаз не может сфокусироваться, и свет начинает меркнуть.

Стрельба длится бесконечно. Реальность приобретает черты сна. Все становится приглушенным и расплывчатым, словно я смотрю через грязные стекла. Кто-то