Две мелодии сердца. Путеводитель влюблённого пессимиста - Дженнифер Хартманн

Отпустив мои запястья, он обхватывает меня руками, прижимая к своей груди.

Мы оба начинаем рыдать. Я разжимаю кулаки и цепляюсь пальцами за его мокрую футболку, наши ноги подгибаются. Мы падаем на лужайке перед домой, и Кэл обнимает меня.

– Люси, Люси, Люси… – Он снова и снова повторяет мое имя, словно пытается зацепиться за него. Зацепиться за меня.

Дрожа и плача, я крепко удерживаю его на случай, если он попытается отстраниться.

И в этот момент чья-то чужая рука хватает меня. Кто-то оттаскивает меня от Кэла, и я наблюдаю, как мой друг падает вперед, зарывая пальцы в траву и склоняя голову от тяжести горя. Стон скорби срывается с его губ.

– Нет! Нет, отпусти меня! – визжу, дергая ногами, и тянусь к Кэлу. – Отпусти меня, я ему нужна!

– Люси, дорогая, успокойся! Все будет хорошо.

Это папа.

Отец уносил меня подальше от моего друга.

Однако я нужна Кэлу, я ему нужна, он нуждается во мне.

Я нуждаюсь в нем.

Я пытаюсь сказать отцу, что ничто не в порядке, что Эмма умерла, но он не слышит. Лишь шепчет ласковые слова мне на ухо, гладя меня по волосам и все дальше и дальше оттаскивая от дома Бишопов.

А потом все как в тумане.

Я мало что помню о той ночи, кроме одного.

Бросив взор вверх, я замечаю падающую звезду в почерневшем небе.

Небольшое пятно света в темноте.

Похожее на светлячка.

Я загадываю желание, по-прежнему выкрикивая имя Кэла, а также дергаю ногами и плачу, зная, что ничто уже не будет прежним.

Я загадываю единственное желание.

Эмма, вернись. Пожалуйста, вернись…

Наши дни

– Пустите меня. Я ей, черт побери, нужен.

Я слышу голос. Нечеткий, приглушенный.

Каким-то образом я знаю, что он принадлежит ему.

Словно он мне снится. Холод пронизывает меня, как будто зима вгрызается в кожу. Наверно, я делаю снежного ангела или катаюсь на санках. Прошло много времени с тех пор, когда я в последний раз каталась на санках.

Я даже соскучилась по этому.

– Пустите… Люси!

Голос снова прорывается сквозь сон, проблески света мерцают и проплывают перед глазами. Маленькие дорожки звезд. Я не могу обрести голос, не могу позвать его, но мне хочется сказать ему, что я здесь.

Я тут. Тут.

Кэл.

В груди что-то толкается. Ударная волна. Покалывающее тепло пронзает меня, отчего мне хочется вопить, кричать, но я не могу сообщить об этом.

Еще больше света, еще больше звуков.

Ощущение такое, будто я застряла в собственном теле. Частично я все осознаю, но в то же время чувствую себя беспомощной. Глаза не открываются, они кажутся липкими, как ириски. Ужас проникает в меня вместе со странным шумом, который раздражает слух. Разум воскрешает в памяти образ Кэла, нависающего надо мной.

Мы лежим на снегу. Может, мы и правда катаемся на санках у подножия холма, окутанные любовью и смехом. Он нависает прямо надо мной и говорит все, что я жажду услышать.

Веки слегка трепещут.

Кажется, я вижу его.

– Люси… Люси, черт… солнышко…

Это его голос, я уверена в этом.

Я слышу писк, шум, звон в ушах.

Кэл. Кэл. Я здесь.

Его размытое и подсвеченное резким свечением лицо – последнее, что я вижу. Ореол солнечного света. Беспокойство, боль и разбитое сердце смотрят на меня. Он шевелит губами.

Называет меня своим солнышком, тогда как он – мое.

Я тянусь к свету.

А затем…

Все погружается в темноту.

Глава 2

Кэл

– Счастливого Рождества.

Поначалу я едва слышу слова, затерявшиеся в голове. Я до сих пор нахожусь на тротуаре посреди хаоса, воспроизвожу образ того, как парамедик возвращает Люси к жизни, пропуская через ее грудь разряд тока дефибриллятором. Я вижу, как ее вялое, бледное и безжизненное тело трясется и подпрыгивает.

Я чувствую холод.

«Счастливого Рождества».

У кого-то хватает наглости желать мне счастливого Рождества, пока я сижу в кресле приемного отделения, обхватив голову руками.

Я поднимаю взгляд.

Мне улыбается медсестра в розовой униформе.

Я вновь опускаю голову, закрываясь руками от слишком яркого света, стерильных стен и медсестер, желающих мне гребаного счастливого Рождества.

Силуэты размыты, а весь бессмысленный шум приглушен.

За исключением проклятых рождественских песен, вылетающих из колонок, как пощечина.

Нет… не пощечина, удар под дых.

Свинцовая пуля застряла в животе.

«Самое волшебное время года», – поет Адам Уильямс, и мне хочется задушить его так же, как мою грудь душит вес пятидесяти тысяч тонн кирпичей.

Чьи-то дрожащие пальцы гладят меня по спине, подобно прикосновению матери, но я знаю, что это не моя мать. Она никогда так не делала. Затем рука движется выше, ложится на мое плечо, сжимая его, и плач женщины прорезается сквозь песню.

Мама Люси. Фарра Хоуп.

Она какое-то время рыдает, а после убирает руку с моего плеча.

Жаль, я не могу так же разрыдаться. Как бы мне хотелось плакать, горевать и ощущать то же, что я чувствовал на том холодном тротуаре, однако мое тело оцепенело и я хочу лишь спрятаться.

– Все будет хорошо, – шепчет она. Противоречит себе. – С ней все будет хорошо.

Ложь, ложь, ложь.

То же самое говорил отец в самую ужасную ночь в моей жизни:

– С ней все будет хорошо, сынок. Мы найдем ее. Она просто свернула не туда и скоро вернется.

А две недели спустя покончил с собой.

Было время, когда я думал, что он выбрал путь слабака. Теперь я даже не уверен, что виню его. Часть меня жаждет легкого, необременительного выхода, избавляющего от порочного круга боли. И я слишком хорошо знаю того, кто находится в центре всего этого.

Себя.

Полуживая Люси лежит на больничной койке из-за меня. Все началось с меня: я разбил ее хрупкое сердце, и у него не осталось другого выбора, кроме как расколоться и разорваться.

Словно прочитав мои навязчивые мысли, Фарра Хоуп вновь кладет свою руку мне на плечо.

Хоуп[1].

Когда-то я верил, что данная фамилия идеально подходит такой девушке, как Люси, однако сейчас она будто насмехается надо мной.

– В случившемся нет твоей вины, – мягко произносит она, слишком мягко, отчего становится еще тяжелее.

Я поднимаю голову, упираясь локтями в колени и кладя подбородок на руки.

– Я поспособствовал этой ситуации, – мрачно бормочу. – Так что это моя вина.

– Не вини себя, Кэллахан. Она бы не хотела, чтобы ты признавался в подобном.

– Какая разница,