Город имени меня - Тори Ру

А папаше все равно, с кем пить, когда горят трубы, а деньги жгут карман.

— Пап, ну как так?.. У меня нет ветровки... Ты же, твою мать, обещал! — ору я, отец оборачивается и виновато бубнит:

— Ну Кир, ну ладно тебе. Мы недолго тут посидим...

Смотрю на будильник советской сборки, притулившийся в углу подоконника, батарею еще не открытых бутылок, запечатанные пачки сигарет и вдохновенные красные рожи. Зависнут минимум до утра...

— Малая, ну что ты светишь своими фарами... — Поигрывая разделочным ножом, похотливо скалится Кубик, а меня начинает тошнить. — Папка всего-то вернул мне долг. Про армию и ранение рассказывает... Культурно отдыхаем. Как всегда.

Я рефлекторно подаюсь назад.

В прошлый раз такой «культурный отдых» закончился тем, что Кубик среди ночи приперся в мою комнату и залез ко мне в кровать. Никогда не забуду то феерическое пробуждение: дрожащую потную руку на заднице и шамкающий рот, воняющий гнилью.

Я заорала во всю мощь пожарной сирены, на крик прибежала соседка и пригрозила вызвать ментов. Престарелый «герой-любовник» ретировался, но на пороге обернулся и «обнадежил»:

— Я же вернусь, малая...

Кубик шарит по мне сальным взглядом, и нутро отравляет парализующий страх. Словно выброшенная на берег рыба, беззвучно ахаю, и, развернувшись, быстро линяю к себе.

...Следующим утром, пока я рассеянно пялилась в одну точку и, стуча зубами, пыталась договориться с собой, папа прикрутил к двери в мою комнату хлипкий шпингалет. Сокрушенно потирая похмельную голову, погладил меня по волосам и поклялся, что больше не займет у этого упыря денег, бросит пить, а карточку отдаст мне.

Прекрасно знаю цену его словам, но, черт возьми, как же хочется иногда верить в лучшее...

И совсем не хочется испытывать на прочность везение и шпингалет.

С матом вытаскиваю из рюкзака учебники, пинком отправляю их под кровать и уныло смотрюсь в старое, испорченное полосками и потеками зеркало трельяжа.

Мне нужна теплая одежда. Пряжа. Еда и возможность где-то перекантоваться эту ночь, но сердобольная соседка уехала на дачу и не оставила ключей.

Выход есть. Вокзал...

На имеющийся полтинник куплю билет на раннюю пригородную электричку и, имея его на руках, на законных основаниях до утра просижу в зале ожидания.

Склоняюсь к своему несуразному, слишком вызывающему бледному отражению, заправляю под шапку черные пряди и, глубоко вдохнув, всматриваюсь в темно-серые, непропорционально огромные глаза.

Остальные проблемы я тоже решу. Я — это я.

Кира Белкина по прозвищу Шелби.

* * *

2

Взбесившийся ветер гоняет по центральным проспектам и улицам скомканные бумажки, бычки, прочий мусор и пыль, но грозовая туча, накрыв город, окончательно растеряла устрашающую мощь и превратилась в безобидный серый кисель.

Меня гонит вперед суперважное дело — нужно наведаться в самый большой секонд-хэнд в округе.

Кутаясь в легкую олимпийку, сломя голову бегу вдоль исписанных граффити заборов, автобусных остановок и кривых узловатых кленов, но, поравнявшись с высокой стеклянной витриной, замедляю шаг.

Стягиваю шапку, трясу черными как смоль волосами и расправляю плечи.

Вообще-то я могу выглядеть благообразно. Когда расчесываю патлы, надеваю что-то из девчачьего гардероба и не нервничаю.

Однако суровая реальность не оставила ни времени, ни возможности для маневра. Придется импровизировать, впрочем, как всегда.

Хлопаю невинными, похожими на глубокие лужи глазами и чинно прохожу через металлическую рамку. Подозрений у персонала не вызываю — в пятничный вечер в секонде много разночинного народа: гламурная чика, надув уточкой губы, брезгливо, двумя пальчиками, вытягивает из стопки какую-то паль, но пристально и долго рассматривает; бомжеватого вида мужик мерит модные кроссы; бабулька в кримпленовом коричневом пальто приценивается к шторам с бахромой.

Состряпав до крайности сосредоточенную рожу, прогуливаюсь вдоль рядов и читаю инфу на ярлыках. Химический запах раздирает горло, легкий мандраж покалывает пальцы.

Воровать плохо. Если попадусь — рискую уехать в приют, схлопотать постановку на учет или даже условку. Но руки не дрожат. Все пройдет четко.

Просто потому, что у меня нет права на ошибку, и нет запасного варианта.

Наконец я вижу его — светлый кардиган из тончайшего кашемира. Тупой корове Геле он явно будет мал, но деньги, которые я за него получу, помогут ослабить бдительность кураторши — сдам их на ремонт с запиской якобы от отца, извинюсь и выдам кроткую улыбочку. Она отцепится и не натравит на нас ментов и соцслужбы, а остальное — частности.

Промышляю подобным не в первый раз.

Снимаю кардиган с вешалки, по-хозяйски перекидываю через локоть и гордо вышагиваю к примерочным, но ветер и тучи в огромном окне вмиг напоминают о более насущных проблемах. На ходу подхватываю теплый свитер с воротом под горло, затрапезную жилетку с разноцветными норвежскими узорами и еще кучу барахла — для отвода глаз.

Поплотнее зашторив тяжеленную портьеру примерочной, устраиваюсь на банкетке, достаю из подвернутого манжета олимпийки верное лезвие и пару секунд любуюсь им. Обожаю его — оно приятно холодит ладонь, отражает голубоватый свет ламп, источает угрозу и одновременно вселяет чувство безопасности. С его помощью я могу позаботиться о себе и отпугиваю посторонних.

Именно из-за этого чудо-лезвия альфа-самки уважительно называют меня "Шелби", не достают и не сомневаются в моей неприкосновенности. Слишком свежи воспоминания, как в первый учебный день во дворе шараги я без раздумий вдарила Геле кулаком в челюсть и располосовала дорогущий шмот.

Подвиги прошлого греют душу, я радостно скалюсь.

Быстро срезаю магнитную бирку и, скатав кардиган в тугой сверток, опускаю на дно рюкзака.

Сбрасываю олимпос, натягиваю на тело колючий свитер, и снова надежно прячу краденое под слоем синтетики, застегнув молнию до самого подбородка.

Повезло — свитер как раз моего размера. А вещи, надетые с утра, висят бесформенным мешком и скроют даже плащ-палатку, если я решусь ее откуда-нибудь свистнуть.

Разноцветный жилет оставлю тоже. Распущу его и... на досуге свяжу пчелку Майю из любимого в детстве мультфильма.

Возвращаю лезвие под манжет и поднимаю голову.

Лампы светят на полную мощь, со всех сторон обступают зеркала...

Не люблю рефлексировать, унывать и реветь, но веки предательски щиплет. Не от химии, а от слез.

Вязать меня научила мама.

Она внушала мне банальные истины — быть хорошей, верить людям, изо всех сил стремиться к мечтам.

А потом сыграла в Анну Каренину.

Эту версию ее гибели я с циничной улыбочкой рассказываю всем сочувствующим и любопытным, и она ничем не отличается от правды. Хотя