Дочь стеклодува - Петра Дурст-Беннинг

Мари подняла голову:

– Ты так любишь Томаса, что хочешь выйти за него замуж?

Рут резко поднялась:

– С меня довольно. Мне что-то совсем не хочется говорить с вами о Томасе. Пойду пройдусь немного. Сегодня в мастерской воздух был отвратительный! Просто чудо, что мы еще не ослепли от химикатов, с которыми возимся.

Она надела куртку и застегнула ее на все пуговицы.

У Иоганны тоже болела голова, однако девушка не могла понять, из-за чего у нее пульсирует в висках: из-за запаха раствора серебра или из-за тревог о финансовом благополучии.

– Ты собираешься сейчас гулять? По такому холоду? – с раздражением поинтересовалась она.

– Ну и что? Когда ты по вечерам бегаешь к Петеру, никто ведь не возражает! Я тоже имею право побыть одна, хотя бы четверть часа!

И, прежде чем Иоганна успела ответить, Рут уже убежала.

13

– Никогда не видел ничего подобного! – покачав головой, произнес Петер. – Обычно стеклянный глаз держится примерно три месяца. Но у господина Вунзиделя его поверхность изнашивается очень быстро. Это все потому, что у него мало слезной жидкости. Даже в здоровом глазу… – Петер осекся, услышав, что Иоганна вздохнула, и поднял взгляд, отвлекаясь от работы.

Когда она сидела вот так, на лежанке, – закрыв глаза, прислонившись спиной к теплой стене, опустив плечи, – она выглядела очень усталой. Кожа у нее под глазами казалась почти прозрачной. Больше всего ему хотелось обнять девушку и гладить ее по голове, прогоняя прочь все тревоги и усталость.

– Что такое? Тебе скучно слушать мои истории? – то ли в шутку, то ли всерьез поинтересовался он.

Иоганна открыла глаза:

– Нет конечно. Просто так здорово сидеть в тишине… Кроме того, – она подвинулась еще ближе к печи, – от тепла меня немного клонит в сон. Но рассказывай же, почему у этого господина из Брауншвейга такие сухие глаза?

Петер нежно коснулся ее плеча:

– Тебе не обязательно делать вид, что тебе это интересно. Я ведь вижу, что мысленно ты где-то далеко. Что случилось, опять неприятности с Хаймером?

Иоганна фыркнула:

– Неприятности… Смотря что ты подразумеваешь под этим словом. Если ты хочешь знать, не подняла ли я очередное восстание, то нет, неприятностей не было. – Девушка махнула рукой. – Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Слушай! Я ведь твой друг! – Петер ткнул себя пальцем в грудь. – Вместо того чтобы открыться мне, ты прячешься, словно улитка, которую кто-то неосторожно взял в руки.

Иоганна рассмеялась.

– Спасибо за сравнение с улиткой! – отозвалась она, но лицо у нее было уже не таким мрачным, как прежде.

Петер ждал. Заставить Иоганну что-то рассказать было невозможно.

– Ах, я даже не знаю, что со мной! – наконец начала она. – Может быть, все дело в том, что сегодня пятница и я тоскую по своим походам в Зоннеберг.

– Попрошайничество у Фридгельма Штробеля? Видит бог, ты не много потеряла! – презрительно отозвался Петер.

Он не любил скупщиков. Те богатели, а всю ответственность несли стеклодувы, да-да! Кроме того, Штробель был из тех людей, которые предпочитали снижать цену за счет производителя. Ему было все равно, пусть стеклодув хоть в лепешку расшибется, – главное, чтобы он мог договориться с клиентом! А клиентов у него было предостаточно. Говорили, что в мире не найдется крупного города, где Фридгельм Штробель не знал хотя бы одного покупателя стеклянных изделий из Лауши или игрушек из Зоннеберга. Лишь немногие скупщики давали стеклодувам и игрушечникам больше заказов, чем Штробель. И хотя условия у него были просто ужасные, поставщики прямо-таки осаждали его лавку.

– Радуйся, что ты больше не зависишь от этого головореза, – сказал Петер, когда Иоганна промолчала. – Я еще прекрасно помню времена, когда твой отец с трудом выкраивал деньги на заготовки!

– Тут уж ничего не поделаешь. Стеклодувам приходится выкладываться, но зато скупщики заключают сделки. А в этом вопросе Штробелю нет равных, – сухо отозвалась Иоганна.

Петер подошел к камину, открыл выдвижной ящичек и подложил в него немного щепок.

– Ну да ладно. И все же я не верю, что твоя подавленность связана с тем, что ты тоскуешь по Штробелю!

Девушка опустила руки на колени.

– Честно говоря, я тоже не знаю, что со мной. Отца нет всего пять недель, а мне кажется, что прошла уже целая вечность. У нас нет даже времени подумать о нем! Каждое утро уходим из дома до восхода солнца, а когда возвращаемся обратно, уже снова темно. Не успеваем стирать, готовить еду, кругом пыль, в доме холодно. – Она с упреком посмотрела на Петера, словно он был виноват во всех этих неприятностях. – Как-то так получилось, что это больше не наш теплый дом, где приятно пахло жареной картошкой. Вставать, идти на работу, возвращаться домой, ложиться спать – больше ничего мы не успеваем. И все это ради нескольких марок, которых не хватает на жизнь, но и умереть от голода они не дают…

Раздражение постепенно утихало, и девушка снова устало прислонилась к теплой печи.

Петер прекрасно знал, что Хаймер – старый скряга. Он никогда не видел, чтобы Вильгельм дал трактирщице в «Черном орле» хоть один лишний крейцер. И он часто так долго цедил свой бокал пива, словно не мог позволить себе второго. Но что он мог сказать Иоганне? Так оно все и устроено: в принципе, сестрам Штайнманн оставалось только радоваться даже своей маленькой зарплате.

– Если он действительно платит так мало, то наплюй ты на Хаймера! Приходи ко мне, будешь помогать! Моего заработка хватит на двоих.

Ну наконец-то он сказал это! Молодой человек затаил дыхание.

Когда Иоганна ничего не ответила, он добавил:

– Кроме того, у меня есть работа на стекольном заводе.

Два раза в год во время так называемого аврала на стекольном заводе на Хюттенплац топили большую печь. С сентября и до конца года, а затем с марта и до лета Петеру приходилось трудиться над своими заказами по вечерам и ночью, поскольку днем он работал на заводе. На бумаге он назывался «мастером-стеклодувом», однако на деле у него не было ни своего места на предприятии, ни подмастерьев, как у настоящих мастеров. Много лет назад его семья действительно принадлежала к числу самых зажиточных в деревне, однако из-за того, что в предыдущих поколениях родилось слишком много мальчиков, Петеру и его покойному брату досталась только крохотная часть наследства, да и та на бумаге. Петер знал, что Иоганна это тоже понимает. Девушка покачала головой:

– Не сердись, но работать у тебя я не смогу. Я ведь не в состоянии даже смотреть, как ты вставляешь в глаз красные прожилки, – мне тут же становится дурно! – рассмеялась она. – Думаю, твоя работа под силу только тому, кто любит ее так же, как ты. Мое присутствие скорее помешает, чем поможет тебе.

«Наверное, она в чем-то права», – подумал Петер. Люди, которым требовалась его помощь, обычно приходили к нему в отчаянии, они никак не могли смириться с тем, что у них остался всего один глаз. Расположить их к себе было непросто. Точно таким же непростым было и производство стеклянных глаз. Это было не просто ремесло стеклодува, а настоящее искусство, и все же, хоть молодой человек и любил свою профессию, разбогатеть на ней он не мог.