Миндаль цветет - Оливия Уэдсли

– Я люблю смотреть на вас, когда вы в постели, – заметил он. – Вот Эмилия – совсем другое дело, она в постели прямо страшная.

– В самом деле? – рассеянно сказала Джи.

– Да, в самом деле; у нее в волосах бумажки, а вы такая прелесть!

– Ты льстишь мне.

– А разве вы это не любите? – спросил он, запуская ложку в вазочку с вареньем.

Джи рассмеялась; он был такой забавный, и все в нем было так мило и естественно.

Он посмотрел на нее, облизывая ложку.

– Ну, вот это хорошо; я страшно люблю, когда вы смеетесь: у вас глаза блестят как черные звездочки.

– Разве ты когда-нибудь видел черные звезды? – спросила Джи, делая вид, что рассматривает письмо.

– Нет, но я могу их себе представить.

– Ты можешь еще что-нибудь представить себе похожим на черные звезды?

– Да, зрачки глаз Доры. Дора хорошенькая, на нее тоже приятно смотреть.

– Мой друг, ты рано начинаешь!

– Что рано? Можно съесть еще сухарик?

– Да, но ты испортишь себе аппетит к завтраку.

– К нашему завтраку не дают сухариков и такого варенья, так что это ничего.

Съев сухарик, он спустился немного со стула и припал головой к плечу Джи. Эта детская ласка обдала ее волной нежности.

– Почему вы выбрали эту лиловую шелковую кофту? – спросил он, теребя оборку ее жакетки. – И отчего в ваших волосах бант такого же цвета?

Джи рассмеялась:

– Милый мой, я стара и все-таки, как и в молодости, хочу казаться красивой. Даже больше, чем в молодости. И оно так и должно быть. Ты знаешь, наше тело – в некотором роде храм, и мы должны заботиться о его красоте. Что касается моего, я забочусь, чтобы от него пахло духами, которые ты любишь, и украшаю его лиловыми лентами.

– Храм… – задумчиво сказал Рекс, рассматривая свои ноги. – Джи, а какие у меня украшения?

– Тебе, кажется, очень нравится твое пальто и темно-синий галстук, который мы купили в Париже.

Раздался звонок.

Рекс выпрямился и обнял Джи за шею.

– Мне пора идти, дорогая.

Они поцеловались, и он прижался щекой к ее серебристым волосам, около самого лилового банта.

– Я люблю вас.

– И я тебя тоже.

Он выпустил ее и соскользнул на пол.

– Ну, ладно. Теперь, вероятно, будут чистить и мыть мой храм.

Джи смеялась до слез.

– Да, надо надеяться. А потом укрась его в мою честь белым фланелевым костюмом и синим парижским галстуком.

– Прекрасно, дорогая.

Он вышел, прихрамывая, и стал звать Эмилию. Вошла Суит, чтобы одеть Джи; вид у нее был еще мрачнее, чем обыкновенно.

– Теперь будут печальные перемены, – сказала она, как бы смакуя свои слова.

Она искренне жалела свою хозяйку, но у нее была такая натура, что горе для нее было источником самого большого удовольствия; есть такие люди, которые любят слушать только погребальные гимны и для которых приятнее пойти на похороны, чем на бал.

Взглянув на Джи, она заметила, что в этот день ей можно было дать те года, которые она действительно имела; это редко с ней случалось. Джи потребовала помаду (карандаш и помада были единственными «помощниками» ее в деле сохранения молодости) и стала подводить себе губы, что также было дурным предзнаменованием, так как обычно эти «помощники» пускались в дело только вечером.

– Да, мадам, можем ли мы предвидеть, что готовит нам будущее? – сказала Суит.

– А что такое? – сердито отозвалась Джи.

– Лорд возвратился совсем не таким, как уехал, он стал очень странным.

– Смерть его жены была для него страшным ударом.

– Да, немногие остаются верны памяти на такой долгий срок. Это было бы большим облегчением знать, что нас будут так долго помнить.

Она начала причесывать Джи и с каждым взмахом щетки вставляла какое-нибудь замечание по поводу их жизни в Гарстпойнте.

– Все планы изменятся… какая странная жизнь… совсем точно проснешься после сна… Семь лет… Лорд потолстел… Я спрашиваю себя, что же теперь будет… Опять скитальцы…

– Суит, поспешите, – резко сказала Джи. Тот же самый вопрос мучил и ее: «Что теперь будет?»

Попросит ли ее Тони остаться и быть в доме? Сначала она думала, что она может рассчитывать на такое внимание с его стороны, но потом убедилась, что он забыл самое значение слова «внимание».

Она должна выяснить этот вопрос не откладывая; если случится худшее и ей придется уехать, Пойнтерс не так далеко. Рекс может часто навещать ее. Но ей будет недоставать его утром и по вечерам, да и всегда.

Она вышла в столовую и застала Тони и Дору за завтраком.

– Тони говорит, что я могу сегодня покататься верхом, – сразу выпалила Дора. – Он будет учить меня ездить верхом и охотиться. Какая радость, что вы вернулись, Тони, дорогой!

После завтрака, когда Рекс со своим репетитором и Дорой ушли, Джи решительными шагами подошла к Тони.

– Мне кажется, что нам надо объясниться, – сказала она.

Пан уже раньше заявил, что он в тот же день уезжает в город, а оттуда – бог весть куда.

Тони, по обыкновению, молчал, и, когда Джи намекнула о своем намерении вернуться в Пойнтерс, он спокойно сказал:

– Я отвезу вас.

Джи онемела от удивления. Семь лет – более семи лет своей жизни она посвятила всецело интересам Тони, правда, его доверенные и приказчики работали в имении, но она за всем присматривала. И наконец, дети – Дора и Рекс…

Перед ней встал тот памятный вечер, когда Тони приезжал просить ее помощи. Каким он тогда показался ей скучным и отупевшим от горя: она не заметила, что это происходило только от его ограниченного ума.

На самом деле это так и было; он страдал вовсе не оттого, что гнался за какой-нибудь недосягаемой мечтой. Никакой мечты у него вовсе не было, и чувства его просто понемногу онемели; но эта бесчувственность, безучастность вовсе не были результатом пережитого страдания – просто это было благодушное прозябание, без всяких воспоминаний, без определенной цели…

– Благодарю, – ответила ему Джи, встретив его тупой взгляд. – Я скажу Суит, чтобы она укладывала вещи; я думаю, что я могу выехать до чая.

Она нашла Рекса, и они вдвоем пошли в розовый сад; Джи уселась на каменную скамью, а Рекс растянулся на траве.

– Я возвращаюсь сегодня в Пойнтерс, – сказала она ему.

– Почему? – быстро спросил он.

– Твой отец возвратился, и теперь он присмотрит за вами; так будет лучше.

– Но я не хочу этого, – сказал Рекс, вскакивая на ноги. – Вы слышите, Джи, я не хочу!